Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Литературный портал archives for Сентябрь 2017

Из чего состоит моё счастье?

  • 25.09.2017 16:01
Ил.: Кристина Краплак

Из чего состоит моё счастье? —
Из горячего чая в ненастье,
Из прочитанной книжки (запоем!)
Слов: «Посуду мы сами помоем»

Из вечерней прогулки неспешной,
Из писанья стихов в тьме кромешной,
Из бодрящего запаха кофе
(Из того, что и в этом ты – профи!)

Из десерта с вишнёвым сиропом,
Деревенской картошки с укропом,
Посиделок в беседке садовой
Под закатною тишью медовой.

Из дождя, что стучит по карнизу,
Из семейных приятных сюрпризов,
Из мужской настоящей заботы,
Отпусков и отгулов с работы,

Из мурлыканья кошки под боком,
Из арбуза, налитого соком,
Сентября с золотым листопадом,
Ощущенья, что ты сейчас рядом.

Но гнетёт мою душу тревога:
Я придумала счастья так много,
Что боюсь не успеть, полениться
Вышесказанным всласть насладиться…

Юлия Вихарева

Запись Из чего состоит моё счастье? впервые появилась Собиратель звезд.

Как красавица Ягиня стала бабой Ягой

  • 25.09.2017 04:54

/ Малоросский сказ о Каиновой жене /

Вот как убил Каин Авеля, так с того времени пошел он жить к себе; а его жена знала всякие зелья, что ворожки имеют, кроме того, как только ночь настаёт, так она идет коров доить. Однако, как только начинает доить молоко, так с молоком и кровь доится — это так Бог карал их за Авелеву смерть. Жена Каинова после этого начинала зельем отвораживать ту кровь из молока. Раз пошла она доить коров, и как только села к корове, тут идет бог Валосько.
— А что ты делаешь? — говорит он ей.
— А то делаю, что встань да стой! — говорит ему Каинова жена.
Валосько после того как встал, так и с места не сошёл, как вкопанный стоял, не мог сойти с места и ей говорит:
— Ну, делай же свое. Если делаешь!..
— Ну, иди же и ты себе, если идешь!
Валосько, не сказав ничего, пошёл себе дальше. С того времени появились у нас ведьмы, ведьмаки, оборотни и вурдалаки, которые по дворам ходят да птицу и скотину давят.

/ миф «Велес и его Ягиня» /

Видит бог Велес: по небу в повозке мимо него промчалась красавица богиня. Помчался Велес вдогонку! Не догнал. Стал он расспрашивать кто она и откуда? Узнал и отправился к той девице. Молчали они оба, потому что поняли, что созданы друг для друга на веки вечные. Её величали Ягиня, а в детстве звали Йожкой. Взял Велес невесту, посадил на коня и понеслись они до дома Велеса, где их уже встречала властная мать Велеса — Амелфа Земуновна. Велес сказал: «Вот, матушка, моя жена Ягиня. Благослови нас!»
«Не спросясь, без моего разрешения привез девку в дом, да еще благословения просишь? Не бывать этому!» — повернулась мать и ушла. Но посмотрел Велес на Ягиню и понял, что нашел он жену под стать себе и стал с ней жить.
Вернулся как-то Велес домой, оббежал хоромы, а там пусто. Вышла матушка и говорит, что как уехал муж, так и жена из дому вон. Взревел велес: «Не могла уйти Ягиня, не сказавшись!»
Он тогда к сестре, и та рассказала страшную правду: «Только ты из дому, так матушка, стала с Ягиней слаще меда, повела она нас с Ягиней в баню. И вот нахлёстывает матушка веником Ягиню, а сама что-то приговаривает. Смотрю, лежит Ягиня на полке, тело ядовитым веником нахлестанное, а на груди у нее раскаленный камень из каменки. Тут заходят мужики, положили они в деревянную колоду Ягиню, заколотили и кинули в море.»
Стрелой понёсся Велес к Сварогу! Собрал Сварог богов, поведал, что рассказал Велес. Боги нашли колоду в море, вытащили, открыли, а там Ягиня лежит, как живая, но не дышит. Бог Хорос дал живой воды Велесу, тот стал вливать её в рот жене. Не оживает Ягиня. И сказала Макошь: «Закон для всех одинаков. Жизнь за жизнь. Она уже в Нави. Кто-то из вас должен добровольно отправиться в мир мёртвых, тогда ее душа может вернуться в тело.»
Велес не раздумывал ни минуты: «Я пойду!»
Как только он это сказал, как потеплело её тело, открыла Ягиня глаза. А Велес почувствовал, как холодеет его тело и руки. Он поцеловал жену и прошептал: «Жди меня, я приду!» — и растаял.

/ Моя сказка /

Ну, богам богово, им и на небе хорошо. А наша Ягуся, вся как есть, осталась на грешной земле, да ещё и одна-одинешенька. (Ох, не знала старая мать Велеса, не ведала, какой она приготовила в лице Ягини «подарок» себе, а заодно и всему человечеству.)

Так вот, очнулась богиня Ягиня у брега моря синего, посмотрела по сторонам, поняла, что она не на небе, не в доме своём, а там где смерды живут, сами на себя войной идут. Перевернулось всё внутри Ягини от ужаса, зашёл у неё ум за разум, и стала девка диким голосом вопить, к небесам взывать, руки в мольбе вверх тянуть. Но оттуда ни привета ей, ни ответа. Погоревала девка, поплакала год-другой. Но делать нечего, надо как-то жить дальше. И решила она со смердами якшаться потихоньку, супруга милого ожидаючи.
Зареклась, однако, Ягиня быть Ягиней без мужа своего. Выбрала она себе другое имя на время разлуки. Нареклась Берегинею, дабы беречь верность свою к богу любимому, другу Велесу.
И жизнь потянулась тонкой струйкой. По сёлам да по весям она шлялась из года в год, из века в век: дом поставит в стороночке и живет, божий дар свой хоронит, силу-мощь не показывает, знахарством на хлеб насущный зарабатывает. Ну, а где знахарство, там и ворожба прицепится, а за ворожбой и порча с проклятьями вослед увязываются.
«Гнилой тот дом! — говорили люди, — Не стареет девка никак и замуж ни за кого нейдёт. Уж деды те померли, что отроками ей в любови вечной поклялись. Судачат, что Берегиня — жинка бесовская!»
Да уж, оно то верно: не старела дева красная Берегиня. Но и от молвы со временем бывшая богиня уходить научилась: как сорок лет минует, так срывается она с насиженного места и прёт на другое. Но земля то не бесконечна, стали слухи и до заморских стран доходить: мол, ведьма-нестарейка по свету гуляет, целые поселения в пепел-дым оборачивает!
Как прознала Берегиня о сплетнях таких, так пошла она в сырой бор плакать горько-горько. А от слёз разболелась у неё головушка. Запричитала, заохала Берегиня. И тут выходит к ней нежить лесная: призрачный старичок Боли-бошка. Голова и руки у него больше положенного, сам неуклюж, носик востренький, глаза печально-лукавые, а одёжка: рвань в заплатах. Подошёл он ближе и запел свою песенку:

Ой ты, дева краса,
пусть болит голова
у тебя и твоих дочек.
Боли-бошка всех заморочит!

Услышала Берегиня про дочек, так зарыдала ещё горше:

Эх ты, дух лесной,
дай несчастной покой.
Нет у меня дочек, нет милого мужа.
Пойду домой да удавлюсь я!

— А не надо далеко ходить, — лукаво прищурился Боли-бошка и вытащил из-за пазухи удавочку, накинул он её на шею красавицы и давай душить.
Посинела, почернела Берегиня, глаза закатились, язык вывалился, из глотки то ли хрипы, то ли стоны вырываются. Ан нет, не по своей воле, а неосознанно стало тело молодое за жизнь бороться: потянулись девичьи руки к шее лебединой, вцепились в удавочку ослабили узел. Из последних сил выбралась Берегиня из петли. Очухалась, отдышалась, порозовела, покраснела от злости, выхватила верёвку из рук нежити и накинула её на шею Боли-бошка. Душила она духа лесного, душила, но тот не душится: проскальзывает удавка сквозь шею и всё тут! Ох, устала девушка закидывать петельку на супротивничка, присела на пенёк отдохнуть. Вдруг смешно ей стало почему-то, захихикала Берегиня тихонько. В ответ и Боли-бошка захихикал (недаром говорят: ровня ровню чует, а почуяв, радуется). Подсел старый нежить к ней поближе и спрашивает:
— Ну давай, рассказывай, дева красная, что там у тебя приключилось?
Выдохнула девка, расслабилась рядом с живой душой и поведала новому другу о том, как жила она беззаботно на синем небушке, себя считая самой красивой богиней на свете, а звалась-величалась Ягинею! И как встретила она своего суженого, младого бога Велеса, коий привёл её в дом отеческий, к злющей Амелфии Земуновной. Как стали влюблённые жить-супружничать вопреки злой воли свекрови. И как сжила её таки со свету свекровка-чернокровка, а к жизни вернул муж любимый да оставил тут, на земле, одну-оденёшеньку, но сам ушёл, а куда — неведомо.
— И поклялась я ждать его до самой смерти! Нареклась другим именем на время ожидания. Кличут меня теперь Берегинею. Но случились на земле грешной со мной беды жуткия: с людьми никак житьё не заладилось, хоть и лечила я их травами да даром божьим, но всё одно, прозвище мне дали «жинка бесовская». И причина то была пустяковая: смерды стареют, мрут, как мухи, а я нет. Вот и гонят меня люди отовсюду, сплетни гнусные распускают. За что они со мной так?
Засмеялся нежить лохматая до колик, покатился по траве-зелене, за живот держится:
— Ой и рассмешила ты меня, девка крашена! Плюнь на них, пойдём со мной жить, я ведь тоже бог вечный, смерть — эт сё не про меня. Тому и бывать, беру тя в жёны. А про Велеса своего забудь, начихавши он на тебя! Ну сама посуди, что ему, богу, стоит объявиться прямо здесь и сейчас? Вот то-то и оно — ничего, пустяк: раз и тута!
Выпучила Берегиня страшенные от ужаса глаза на Боли-бошка и впервые за семь веков призадумалась: «А и вправду, что ему стоило объявиться? Ничего, пустяк!»
Взметнула тут красавица бровью гордою, раздула ноздри от негодования и вымолвила чуть дыша, на небо глядючи:
— Предатель! — а потом взяла Боли-бошка за большущую руку и сказала. — Ну, веди меня в свой дом лесной, лесное божище, согласна быть твоей я благоверною!
Запрыгал от радости нежить, заклокотал, забулькал от счастия, схватил за белы рученьки деву красную и повел в чащу дикую, в свою избушку на курьих ножках. Идут они по тропинке, хохочут, друг на дружку ни нарадуются!

«Эх, Ягиня, Ягиня, что же ты делаешь со своей судьбой? С первым пошла не глядя, со вторым. И с третьим, видимо, тоже пойдёшь!» — из-за облачка пушистого вздохнул горько-прегорько бог Сварог, да и дальше занялся своими делами, в которые нам лезть не велено.

А тем временем, стали суженые не ряженые жить-поживать да добро не наживать в маленьком домишке на курьих ножках. Ягиня же имя своё вновь поменяла, на сей раз назвалась она Наиною — нечего ей было больше беречь. Но вот одна заковырка с ней приключилась: от жизни лесной да дикой девка силу божью потеряла. Зато из трав научилась зелья всякие готовить.
— Ну где убыло, там и прибыло! — утешалась Наина и ждала мужа нового с охоты.
Боли-башка же ходил на такую охотушку: прикинется жалким старикашкой, выйдет навстречу грибнику или ягоднику и умоляет отыскать его утерянную корзинку. Сжалится путник, начнёт искать, наклоняться низёхонько. Вскочит злой дух ему на плечи, утянет шею петлёй и ведёт по лесу прямиком до своего дома, где уже кипит котёл в ожидании духа русского.

Но на этом сказка не сказывалась. Через век-другой Наине надоел Боли-бошка пуще редьки пареной! Выгнала она муженька из дома вон, да ещё и пригрозила превратить его в сук корявый, если тот вернуться надумает.
Скучала, однако, ведьма недолго. Позвала она Лешего к себе жить… Потом Водяного. Так со всей нечистью в округе и попережила: у каждого заветны тайны выведывая, их силу сильную перенимая. Вот и стала Наина самой могущественной ведьмачкой на свете! А как стала, так задумалась: «Надо бы вражине своей, Амелфии Земуновне, отомстить за всё-всё-всё, что со мной на белом свете приключилось!»
Надо бы, конечно, надо, но как? Та на небе, а Наина тут, на грешной земле. Думала лесная девка эту думу тяжкую ещё три века и триста тридцать три дня. И надумала. Собрала она котомочку с едой, одёжу надела тёплую и полезла в горы высокие, на скалы самоскальные. Нашла на самой высокой вершине одинокое гнездышко соколиное, прогнала ведьма из гнезда соколиху, выкрала из выводка птенчика с самым пушистым пером и попёрлась с ним обратно до бору, до хаты своей.

Дык и слухай что дальше то было. Внушила Наина сама себе, что это дитятко её родное, и полилось из бабьей груди молоко. Выкормила ведьма соколёнка молоком своим горючим, наделив тем самым птичку чарами чудодейственными. Верным стал ей сокол, послушным. Чуток подрос и полетел до самого неба, науськанный своей хозяйкой чародейкою.
Долго он летал по небу синему, всё искал дворец богини Амелфии Земуновны. Нашёл, наконец. Видит как бывшая свекровь Ягини ходит по палатам своим в одежках чёрных, всё ещё скорбя по сыну своему Велесу, ушедшему в Навь безвозвратно. А зло своё срывает на девушках чернавках: то посечёт бедняжек, то выпорет ни за что, ни про что. Увидал такое сокол ясный, метнулся к старухе и тюкнул клювом ей прямо в лоб! Упала Амёлфа Земуновна навзничь и лежит. Дух её, тем временем, с радостью покинул тело и ушёл в Навь навсегда, навстречу с родным сыном.
Сделав дело, соколик полетел вниз на землю бренную, прямо в избушку на курьих ножках, к матери своей названой, всесильной ведьмище Наине.
Прилетел и сообщил ей радостную весть: мол, так и так, сдохла ваша матушка, нунь служанки её схоронили и выбросили тело в чёрны воды ночного неба.
Вздохнула Наина облегчённо и решила начать свою жизнь сызнова да по-ново.
— Авось и мне грешной, счастье крылышком помашет! — сказала она весело и опять в дорогу стала собираться. Ушла Наина на сей раз жить в пустыню, в пещеры Валаамовы, бросив свою избу, как она думала, навсегда.

Эх, Белые бедуины
во зыбучих песках,
не ходили б вы по пустыне,
тут поселился крах!

В пещерах тех Валаамовых и обустроила Наина себе дом. Хорошо ей там было, прохладно. Пустым, огромным залам лишь она одна и владычица! Ходит, расхаживает внутри пещер, скучает. А как в сырости сидеть надоедает, оборачивается ведьма вороной чёрной и летит жертву выискивать. Ежели заприметит караван верблюдов с поклажей, так всех караванщиков в головы буйные поперетюкает. Опосля за ратными витязями вдогонку пускается. О-о, сколько она этих витязей замучила да измором взяла — не счесть уже!
Но однажды попался ей на пути не простой витязь, а вещий. Почуяла Наина в нём себе ровню, да и предстала перед ведуном девой красной. И вроде как сама себя понять не может: нужен ей в мужья этот смерд или нет? А пока ходила ведьма вокруг него, бродила, полюбил её вещий витязь пуще света белого: к сердцу жмёт, замуж зовёт. Но Наина к человеческой любви от рождения не привычная, и жизнью к ней не приучена. Ведьма уж много столетий как привыкла языком матерным со своими мужьями, духами лесными, разговаривать да в срамные игры играть. Хохочет Наина над молодцем, от сердца отталкивает, изгаляется, тепла-ласки не принимает! Ждёт, когда тот на её насмехательства в ответушку над ней насмехаться начнёт. И невдомёк ей было понять его обид человеческих на шутки её злобные. Потихоньку стал женишок ведьму бесить, гонит она его от дворца каменного прочь. Но тот не уходит, как прилип! Наина рассердилась, в птицу чёрную обернулась и в голову витязя клювом тюк, отлетела и смотрит: чи жив, чи мёртв? Затем вновь в девицу превратилась и хихикает. За обидушку, за злобушку пробрало вещего воина, разгневался он не на шутку, решил призвать к себе бога Сварога и выспросить у него о девке колдунье.
Развёл ведун-колдун костёр среди пустыни, кинул в огонь горсть семян волшебной травы Тирлич и приступил к обряду. Что уж он там делал — неизвестно, но Явился к нему великий бог Сварог и спрашивает:
— Ну ври, вещий смерд, пошто ты мой покой нарушил, святую трапезу прервал?
— Не вели казнить меня, великий дух Сварог, ни мечом, ни огнём, ни молнией. Разреши слово молвить. Полюбил я пуще жизни красавицу пустынь Наину. Всю душу она мне выела, а замуж не идет, лишь птицей чёрной оборачивается и до смертоубийства доводит. Поведай мне, житель неба святого, какого роду-племени земная колдунья Наина?
Удивился на речи такие бог Сварог, да и рассказал добру молодцу о злой судьбе красавицы богини Ягини. А когда узнал всю правду о невесте витязь ратный, осерчал пуще прежнего, возголосил:
— О горе мне, горе! Принял я злую, старую ведьму за светлу, добру молодицу!
И попросил он у Сварога смерти Ягиневой. Тот ответ держал такой:
— Не может бог богиню жизни лишить, не в силах нам и высшую силу друг у дружки отнять.
Задумался вещий витязь над ответом таким, а потом и говорит:
— Ну тогда сжалься над всеми грядущими молодцами, коим, не дай бог, предстоит влюбиться в сумасшедшую старуху. Отними ты у неё незаслуженную младость, дай ты ей её века да тело дряхлое!
Кивнул Сварог, обещал подумать и исчез.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Наина ещё лет сто, не меньше, младой красавицей жила. А Витязь женился на девушке простой, хорошей; детями обзавёлся и помер на войне в расцвете сил. Помнится, долго тогда Наина от вести о смерти жениха своего среди пустыни хохотала. Так сильно хохотала, что бог Сварог в гневе молнии пускал! А ей всё нипочём, обернётся ведьма вороной, прилетит на поле ратное, сядет у мощей вещего витязя и последнее мясо с его костей обгладывает.
«Нет, это не девка! — плевался Сварог, поглядывая на Ягиню из-за грозной тучи. — Ну что ж, так тому и бывать…»

Вот с той поры и начала ведьма стареть. А как состарилась совсем, так стала смешна, горбата, нос крючком, уши торчком, морда сморщена, подбородок вострый, а голос сипл да коряв. И заела её тоска великая по своей избушке на курьих ножках да по нежити любимой. Решила она в лес родной податься и имя своё старое вернуть. И пошла.
Пришла. Лес принял бабку в объятия, ему деваться то некуда. Да и леший с домовым по своей Ягине соскучились, им на её красу плевать, лишь бы рядом околачивалась сотоварищка по гадостям всяким. Так и зажили они с тех пор: Ивана — в печку, богатыря — в баньку, а грибников с ягодниками — в трубу.
Наконец-то баба Яга обрела покой, счастье, имя своё вечное и славу нечеловечную. Может, она того и хотела с самого рождения. Кто ж её знает?

А ты спи, Егорка,
не твоя это долька
и не твоей невесты
(если она честна).

Осень

  • 24.09.2017 00:50

… Я посмотрел в грязное окно. За ним бушевал ливень. Снова.
Улица была пустынна, серая, и от этого на душе «скреблось» сотни кошек одновременно. Иногда я мог видеть как кое-где пробегают одинокие силуэты людей, которые прикрываются зонтиками или тонкими газетами. Одинокие…
Куда они бегут? От чего? Почему? Это их так напугала пропахшая мочой вода, которая падает из тех больших, тучных черных облаков? Или разбушевавшийся ветер,который разносит по всей округе запах сточных канав?
Я засмеялся. Отчаянно. Это был болезненный смех.
Это осень. «Золотая» осень. Так ее называют, да? Время года, когда листья желтеют, дороги и тротуары наполняются грязью, всё вокруг становится мрачным, люди продолжают быть жалкими, а я цепляю за люстру свой теплый, шерстяной шарф. Холодно и сыро. Осень …

Надеяться, верить, любить…

  • 23.09.2017 22:03

К дню памяти святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии

— Жить с любовью, — шепчут уста,
— Чтобы совесть была чиста.
Веры в Бога не потерять.
Так учила мудрая мать
Трех своих родных дочерей,
Милых, чистых, преданных ей.
Не стремиться к блАгам земным.
Верить всем существом своим
В то, что Дух Святой укрепит,
Благодатью нас наделит.

Звалась Софьей женщина та.
Твердо верила во Христа.
И дала дочерям она
Добродетелей имена,
Не колеблясь, без лишних слов,
И Надежда, Вера, Любовь
МУки приняли от палачей,
Но не предали веры своей
До конца дней своих земных
И причислены к лику святых.

Надеяться, верить, любить,
Создателя благодарить
За горы, леса, моря,
За то, что встает заря,
За солнца мирный закат,
За то, что есть друг и брат.
За отцов, матерей,
За сыновей, дочерей.
За добро и мечту,
За души красоту.
За радость, тепло и свет.
За долгую жизнь, без бед.

Как баба Люся отмаливала грехи

  • 23.09.2017 09:25
Как баба Люся отмаливала грехи

 

 

 

 

РАССКАЗ

Выкатываясь из-за горизонта над Кузьминкой, солнышко первым делом приветствовало бабу Люсю. Оглянется, поглядит на ее двор. Да вот же она, копошится!

— Милая моя! Здравствуй! Ты уже скоро Кощея Бессмертного переживешь, а всё чего-то возишься!

И добродушно улыбнется.

— Бессмертного-то еще никто не пережил. А сколько Боженька отпустил, столько и жить надо. Ему-то там видней. — отвечает Люся, не отрываясь от дел.

Она всегда и всю свою долгую жизнь чем-нибудь занята.

— Так это, так! – соглашается солнышко. – Вот тебе, Люся, и май! Уж который май маешься! Поди и со счету уже сбилась. Эхе-хе-хе-хе! Дела наши тяжкие! Живи и всю жизнь тужи!

Бабушка стала спускаться с крыльца. И хотя от того крыльца осталось-то одно название. От ветхости оно просело. Срединная доска вовсе проломилась, и на ее месте буйно разросся шпарыш. Одна нога ее поднялась и зависла в воздухе, как будто под ней разверзлась пропасть. Люся испугалась, поспешно отдернула ногу. Хорошо, что успела правой рукой вовремя придержаться за стенку дома, иначе бы упала.

Закружилась-закружилась голова, что твой волчок. «Что же это? – испуганно подумала Люся. – Что за напасть такая? Чур-чур меня! Вон работы сколько! Некогда рассиживаться». В глазах потемнело, она опустилась, ничком легла на крыльцо. Ойкнула и лишилась сознания. Любопытная муха опустилась на ее щеку и поползла по глубоким морщинам. Приблизился петух. У Люси было четыре петуха и тринадцать куриц. Она их никогда не рубила, и они умирали своей смертью от старости или какой-нибудь хвори.

— Голубка ты моя! Что же ты так? Всё молчком да молчком! Ни разу не пожаловалась мне, не рассказала про свои болячки. И вот на тебе! И я тоже хороша, нечего сказать!

Брала она сдохшую птицу, как берут ребенка, прижимала ее к животу и несла к ограде. По щекам ее бежали слезы, но она даже не вытирала их. И они испарялись под солнцем.

Копала небольшую ямку. Лопата была гораздо выше ее, и со стороны казалось, что именно лопата руководит ею, заставляя ее сгибаться и разгибаться, и вытягиваться вперед, бросая землю.

— Вот! Покойся, моя милая!

Бабушка узкими сухими ладошками засыпала ямку, потом нагребала бугорок, оглядывалась в поисках какой-нибудь палки и втыкала эту палку в бугорок. После чего выпрямлялась и вытирала краешком платка мокрые глаза. Чаще всего такой надгробной палкой служила ветка клёна, который безудержно разрастался за оградой. И что только с ним не делали: спиливали, вырубали, заливали рассолом после соленой рыбы.

Какое-то время она стояла над бугорком, сложив руки на животе и каждый раз бормотала одно и то же:

— И меня также! Придет и мой срок! И так уже чужой век проживаю.

И смерть ей уже не казалось чем-то страшным, а напротив, представлялась будничной, как ежедневный ее подъем ранним-преранним утром и работа до самой темноты. Вырыли яму, опустили тебя туда и закопали. Был человек и больше его уже никогда не будет.

А теперь Люся лежала маленьким темным комочком на крыльце, подогнув худые ноги. Настал ее час? Первым решил удостовериться в этом петух. Это был самый любимый Люсин петух. Он был больше других петухов, пел громче всех и командовал курицами как настоящий тиран.

Он приблизился к крыльцу, наклонил на бок свою царственную голову и долго смотрел, даже не переминаясь с ноги на ногу. Видно, никак не мог понять, что же такое произошло. Увиденное никак не укладывалось в его сознании. Он не мог представить свою хозяйку вне движения, неподвижной да еще лежащей в такой нелепой позе. Он вытянул шею, покрутил головою, как будто ожидая подсказки и разъяснения. Но никто ему не мог. Куры деловито рылись во дворе. А кое-кто из них выгреб ямку и принимал солнечные ванны.

Все во дворе были заняты своими повседневными делами, и никто не обратил внимания на это странное происшествие. А может быть, сознание куриц вообще не приспособлено для восприятия странного?

Петуху, может быть, стало страшно или он что-то осознал, но неожиданно он сорвался с места и быстро побежал от крыльца; как ледокол, ворвался в куриную толпу, гребанул землю одной ногой, потом другой, так что пыль пошла, что-то нашел и резко клюнул. Потом он замер, вытянул шею, запрокинул голову и громко закукарекал. Наверно, не только с точки зрения куриного общества он пел громко и красиво, поскольку в скором времени Люся была перенесена с крыльца в дом и положена на высокую кровать. Под головой у нее была высокая подушка и прикрыта она была стяжённым одеялом, поскольку других одеял в ее доме не водилось.

— Очнулась, бабулька?

Первым побуждением Люси, пробуждалась ли она, выходила ли на крыльцо навстречу с солнцем, встречалась ли с кем-то, это была улыбка. Причем лицо ее становилось светлее, а глаза блестели. Тонкая ниточка ее губ растягивалась, края поднимались вверх, морщин и морщинок становилось еще больше. А носик как-то резко подскакивал кверху. Любой, кому хоть раз довелось увидеть ее улыбку, больше о ней не забывал.

Улыбалась она всем и всегда, даже тогда, когда ее ругали (хотя совершенно непонятно, за что можно было ругать Люсю), поэтому считали, что это обычное выражение ее лица. Находились и такие, но их было крайне мало, для которых ее улыбка была неприятна. Но лицо у Люси могло быть и грустным, и растерянным, и любопытствующим.

— Ой, Леночка! Милая! Это ты? – воскликнула Люся, открыв глаза после того, как она очнулась.

Леночка – полная низенькая женщина в очках с толстыми стеклами, социальный работник на полставки.  По утрам она делала обход проблемных подопечных, так назывались больные старики.

— У меня, баба Люся, как иголкой,  сердце кольнуло. Вышла из дома, думаю: «Как там баба Люся?» И как иголкой сердце кольнуло. Думаю, что-то не так с бабой Люсей. Хотела сначала в совет идти. А потом подумала, что сначала к вам зайду. Думаю, раз сердце, как иголкой, кольнуло, значит, сначала к бабе Люсе зайду. А потом уже в совет пойду. Подхожу, смотрю, во дворе вас нигде не видно. Поглядела на крыльцо. А вы на крыльце лежите. Как я перепугалась! До сих пор ноги дрожат. Ой! Напугали вы меня! Сама-то боюсь подойти. А если, думаю, ну… Позвала вашего соседа Ивана Игнатьевича. Он еще дома был, на работу не ушел. Сама-то я не подхожу. Боюсь!

— Ивана? – переспросила Люся.

— Ну, Ивана Игнатьевича! Хорошо, что он еще дома был, не ушел на работу. Сама-то я боюсь.

— Он хороший мужик.

— Ага! Хороший! – поморщилась Леночка. – Хорошо еще хоть трезвый был. А то бывает, с утра уже пьяный. Он наклонился, послушал. «Живая, — говорит. – Дышит». У меня, как камень с сердца свалился. Подошла я к вам. А вы на крылечке лежали. Вот так вот все подобрались! «Заносите в дом!» — говорю. Ну, он взял вас, занес в дом, вот так положил…

— Ой, ну чего вы со мной, ка с барыней какой-то носитесь!

Люсе было совестно, что она доставила им столько хлопот.

— Побежала я, значит, за фельдшерицей. А вы всё лежите, дышите, а глаз не открываете. А раз глаз не открываете, значит, здесь что-то не то. Надо фельдшерицу позвать. Мне так страшно! Так страшно! Еле дождалась, пока она придет. Вообще, не работают! Человек, может быть, умирает, а их не дождешься. Бегом надо бежать! А они еле-еле!

— Кто это?

— Да фельдшерица наша!

Лицо Леночки презрительно скривилась. Она фыркнула. Открыла сумочку и достала зеркальце.

— Там температуру давай мерить, пульс давление… Мы же такие важные!

— Ой, далась вам бабка старая! Что со мной случиться? А у вас вон работы сколько!

— Говорю: «Может, в больницу?» А она: «Нужны там такие старики! Для них лучше, чтобы они дома умирали!», — передразнивает Леночка фельдшерицу. Но всех она передразнивает на один голос.

— Правильно! Правильно! Леночка!

— Чего же это правильно? Как это правильно!

Леночка даже ногой топнула. Лицо ее стало суровым, щеки надулись, в глазах полыхнул гнев.

— Лечить должны! Для этого они и учились!

— Что ж у меня там лечить? У меня там и не за что зацепиться.

Люся вздохнула. Муха, сидевшая у нее на щеки, взмахнула и, немного отлетев, опустилась на подушку.

— Вы так не говорите, баба Люся! Они всех должны лечить, а не отмахиваться.

Голос у Леночки был строгий. Впрочем, она со всеми говорила строго. И совершенно не умела шутить.

— Учились они на это. Вы вот что, баба Люся, мне… в общем, того… ну, бежать надо. Забегу вечером. Юльку направлю. Там что сварить, купить там. Кушать-то хотите?

Она посмотрела на Люсю, как строгий учитель смотрит на провинившегося ученика.

— Не хочу ничего, милая!

— Вы это мне бросьте «не хочу»! Кушать надо. Ладно побегу я! Некогда мне! В совет надо!

Леночка положила зеркальце в сумочку и хлопнула замком. Еще раз строго посмотрела на Люсю.

— Леночка! Это… батюшку мне надо!

— Что еще за батюшку? – удивилась Леночка. Сама она ни в кого не верила: ни в Бога, ни в черта.

— Хочу исповедаться.

— Попа? Да?

— Ну да! Ну да!

Люся вытащила руки из-под одеяла и сложила их на животе. И снова улыбнулась.

— У нас же его нет.

— Так, может, из Чернореченска? Там же церковь и батюшка службы исполняет, исповедовать, значит, должен.

— Ну, я это узнаю. Позвоню, узнаю.

— Позвони, милая! Позвони! Только побыстрей! Недолго мне уж осталось.

Люся пошевелила пальцами. Леночка с недоумением поглядела на ее руки. Зачем она это делает?

— Ну, ладно!

Леночка шагнула к порогу, но остановилась, не дойдя, и, повернувшись, посмотрела на Люсю удивленно:

— Баба Люся! Исповедоваться – это как? Чего это?

— Ну, это, милая, в грехах покаяться, обо всем рассказать без утайки, чтобы чистой перед Боженькой предстать.

— В грехах, значит?

Щека у Леночки дернулась. Она повернулась и шагнула за порог, наклонив голову.

Люся закрыла глаза. Слова, что она говорила, отняли у нее последние силы. И сейчас она даже не могла пошевелить пальцем. Она закрыла глаза и тут же погрузилась в небытие. Она лежала, ничего не чувствуя и не желая ничего чувствовать. Всё ей в этой жизни было уже чуждо. Она знала, что вскоре перед ней распахнутся двери вечности.

Вдруг широко распахнула глаза, нижняя челюсть ее выдвинулась, она раскрыла беззубый рот и прошептала:

— Ты? Вот и дождалась! Я знала, что ты придешь.

Люся беззвучно засмеялась.

Тот кивнул ей.

— Ну, и добре! И правильно! И так чей-то чужой век проживаю. Вот и дождалась, значит.

Он кивнул.

— А я исповедаться хотела. Вот успею ли только дождаться батюшку. Он же в Чернореченске. Что ж ты молчишь? Нешто не знаешь? Догадалась! А куда ж мне с грехами? Черти в ад потащат, бросят в котел со смолой, и всю жизнь мне там вариться. Раньше надо было думать. Я-то думала и раньше. Но это ж в Чернореченск надо ехать. А какой с меня ездок. В автобусе утрясет, я и шагу потом не ступлю. Я уже и забыла, когда на автобусе энтом ездила. Помню, что трясет – упаси Боже! Так подкинет, так мотанет, что чуть голова не отрывается. Не люблю я энтих автобусов.

Замолчала, потом улыбнулась, поглядела на архангела и кивнула головой, приглашая его начать то, для чего он к ней теперь явился. «Вот, мол, я готова. Ну, уж давай!» Архангел замялся, огляделся по сторонам и проговорил:

— Не было еще таких претендентов. Хотя всё бывает впервые. Ну, что ж… раз я тут…Опять же, вроде нигде и никто не запрещал. А то, что не запрещено, то разрешено. Это основной постулат и краеугольный камень. Ой! Что-то я витиевато выражаюсь! Ну, давай уж, горе ты мое луковое!

— Спасибо тебе! Ну охо-хо! С чего же начать? По заповедям, наверно, и пойду, чтобы не сбиться. Ну, не по всем заповедям согрешила. Ложных клятв вроде бы никому не давала. Имя Господне не поминала всуе. Хотя разве всего упомнишь! Жизнь-то вон какая длиннющая была!

— Ты сразу к делу переходи. Вот вроде ангельский чин, а времени всё равно нет. Всё бегом, давай-давай! А вот так, чтобы посидеть рядком да поговорить ладком, излить душу… Эх-хе-хе-хе!

Люся замялась. Потом выдавила из себя:

— Прелюбодеяние…

Она отвела глаза в сторону. Щечки ее покраснели. На лбу образовалась капелька пота.

Вздохнул архангел, прислонился к печке, постучал пальцами по коленкам, потом выпрямился, взглянул на Люсю, которая упорно отводила взгляд. Стыдно ей было невероятно! Крылья архангела уперлись в пол, он их раздвинул в стороны. Так было сидеть удобней.

— Кто бы сомневался! – пробормотал он. – С мужиками-то энто дело иметь интересно. Так что ли выходит? Вот почему-то все на исповеди начинают с прелюбодеяния!

— Мне рассказывать или ты тут рассуждать будешь?

— Исповедуйся, дочь моя!

Архангел поерзал на скамейке, выбирая удобную позу, и приготовился к долгому слушанию.

— Лет в тот год мне было не очень много. В школе еще училась. И в тот год, когда это случилось, что к чему, всё так и поперло у меня. И тут и тут прирастает! Парни, смотрю, и мужики стали оглядываться мне в след, оценивают, значит. А мне это как-то стыдно и приятно было.

— Подробности можно опустить.

— В тот год отвезла меня мать в город к старшей сестре Люде погостить. Она уже была год как жената. Муж ее Витя работал шофером. А она была беременна и ждала ребенка. Если бы мать только знала, как они там живут, то и на пушечный выстрел не пустила бы меня в этот проклятый город. На счет, чтобы чего-нибудь такого, она была строга. Каждый вечер пьянка и до глубокой полночи. Я-то нос воротила поначалу. Не любила пьяных. Они мне всегда казались такими глупыми. И еще боялась их. Людка еще и курила к тому же. Надымят, дыхнуть нечем. «Чо ты? – привяжется ко мне. – Вот выпей, Люсьенда (она меня так звала), капельку винца! Оно сладкое, приятное! А когда выпьешь, так хорошо! Такая легкость и веселуха появляется! Раз выпила, два и понравилось. А ведь, и правда, хорошо! И правда, хорошо! Голова кружится! Такая веселость и легкость появляется.  Летать хочется. И люди становятся приятными и добрыми сразу. Всем хочется что-нибудь хорошее говорить.  И если до этого собутыльники, которые собирались каждый вечер, казались мне противными, то теперь в каждом я видела только хорошее. Мне это дело понравилось. Порой и без гостей сядем с сестрой и приговорим бутылочку. И говорим-говорим-говорим без конца, никак не можем выговориться.  Мне она всё рассказывает. Стала рассказывать и про то, как это с мужиками бывает. А мне не верится, неужели так может быть. Раньше-то я думала, что дети сами по себе заводятся. Мне-то глупой девчонке это ужасть как интересно. Недаром сказано: и хочется, и колется, и мама не велит. А Людка говорит, что это со всеми девками так обязательно будет.  Песни с ней запоем и танцуем вдвоем под свои же песни. Спасибо тебе, мамочка родная, что отправила меня в город, я хоть другую жизнь теперь узнала. Подружки-то мою об эту пору огороды полют, воду на поливку тягают, животину кормят, коров доят, гоняют да пригоняют с выпасов и по дому прибираются. У нас же тут так весело. Днем выйдем по городу погулять, платья красивые надев. Людка-то мне свое дала, чуть подшив. А в моем показаться в городе теперь мне было стыдно. Пьем квас из желтых бочек, мороженое разное едим, а то пирожное купим, в кино сходим, если фильм какой про любовь, а вечером уже по-взрослому веселимся, с гостями, с винцом, с песнями да танцами. И я городским танцам обучилась.  Гости меня теперь уже нисколько не раздражали. Интересно было посмотреть, какие они городские. Совсем не такие, как деревенские люди, веселятся да смеются.

— Вот они, по-твоему, какие?

— Да! Развлекаются и никаких тебе разговоров про работу. А у нас ведь в деревне только про коров да сенокос.  В деревне-то оно что? С восходом подскочила, глаза еще как следует не продрала,  а уже летишь с подойником в пригон, корову доить надо.  Она уже вся в навозе вывозилась, помой еще да поскобли, особливо вымя надо чистой да теплой водичкой,  да помять его хорошенько, чтобы она молоко всё и хорошо  отдавала. Бросить ей надо охапку сена, чтобы она стояла спокойно и не билась, да воды возле нее поставить. Как за барыней ухаживаешь. За людьми так не ухаживают. Как начнешь доить, она то переступает, то хвостищем бьется, паутов от себя отгоняет, а мне по морде достается. Порой так хлестанет, что на пол летишь. И больно же! Будь внимательной-превнимательной, чтобы по морде не получить. А то по ведру заедет, так и ведро полетит, и всё молоко, что ты надоила, выльется. А мамка потом задаст.

 

 

 

— Ба Люсь! Как так можно жить? Даже телика нет. Офигеть!

Юлька поморщила носик с веснушками. Веснушки сжались и из кругляшек превратились в овалики.

— Какие-то мастодонты! Ладно, про айфоны, смартфоны, соцсети я уже молчу. Но элементарным-то можно обзавестись. Ты что еще при царе  Горохе живешь? А у нас, между прочим, научно-техническая революция. Хоть бы обычным телефоном обзавелась. Вот как жили люди миллионы лет назад до нашей эры, так вы и продолжаете жить. Ну, пещерные люди! В шкурах только что не ходите!

А в ушах Юлькиных бам-бам-бам-бам- тарарах! И головой она дергает в такт музыки. Юлька уже не могла жить без этого. Как только она просыпалась, то первым делом тянулась  к наушникам и айфону. И засыпала обычно под привычное баханье. Как алкоголик не может начать свое утреннее существование, не приняв перед этим на грудь, а потом целый день добавляя, так и Юлька вся была пропитана баханьем, раздававшимся из наушников.

— Ладноть, ба Люсь. Я пойду.

Юлька выглянула в окно, хотя и выглядывать там особенно было нечего. Густо заросший бурьяном двор, покосившийся плетень, непроходимая стена зарослей малины и смородины, которые уже давным-давно перестали плодоносить от старости и безуходности.  Да полуразвалившийся сарай, в котором лежали полусгнившие дрова.

Тут Юльку осенило.

— Ба Люсь! Слушай! А давай я тебе музон закачаю! Всё веселее будет лежать. Я тебе подберу такой, что понравится. Веселуха такая попрет! Вау! Чо я сразу не сообразила? Зацени! Ба Люсь! Оторвешься классно! И сразу все свои болячки позабудешь!

Затолкала наушники Люсе в уши. Люся как-то виновато улыбнулась, как будто она стыдилась того, что сама не могла догадаться об этом. Впрочем, так подумала Юлька.

— Дома у меня колонка есть и старый мобильник. Мне они сейчас на фиг не нужны. Так от пыли и испортятся, — тараторила Юлька. –  А теперь в дело пойдут. Классно, да? Подгоню тебе  в порядке тимуровской помощи и сэлфи с тобой сделаем. Потом выложу на ютуб. Прикинь, сколько лайков заработаю! И чо я раньше, дура, не сообразила?

Между тем по лицу Люси прокатилась волна судороги.

Глаза ее широко раскрылись. Но в них не было того блеска сознания, который отличает человека, находящегося в этом мире, от того, чья душа отправляется уже в иные миры. А напротив в них был ужас, как будто она увидела перед собою чудище, которое обло, стозевно и лаяй. Живущим такое не привидится и в самом страшном сне. Она судорожно хватала воздух, бледнея всё больше.

— Ты, ба Люсь, чего это? – пробормотала Юлька, пятясь задом от кровати. А в ушах у Люси продолжало бабахать. – Плохо тебе? Да? Позвать кого-нибудь? Да?

Люся издала жалобный стон. Глаза ее медленно-медленно стали закрываться, пока не осталась маленькая щелка. Юльке показалось, что она догадалась, в чем дело.

— Блин! – воскликнула она. – Тебе мой музон не катит!

Она выдернула наушники из ее ушей. Юлька всегда носила с собой дополнительные наушники. Люсино лицо стало приобретать облик первозданной умиротворенности и гармонии. На бледных щечках появился румянец. Тонкие сухие губки растянулись в слабой улыбке.

— Ну, вы ваще, старичьё! Вы даже хуже животных! Как так можно жить, блин! – возмущалась Юлька. Она добавила звука, и теперь в ее ушах бабаханье стало значительно громче. – Я никак не въезжаю в вашу тему, блин!

Юлька, сердитая, вышла из дома, позабыв о своем намерении вынести молочный супик на веранду, убогую и пыльную, которая насквозь протекала во время даже самого маленького дождика.

— Блин! Пипец полный! Я в щоке! – непрестанно бормотала она по дороге к дому.

Голова ее дергалась в такт бабаханью в ушах.

Дом ее был рядом,  по соседству. Люся открыла глаза и посмотрела в сторону печки. Для этого ей пришлось чуть приподнять голову. Большая подушка из пера выпрямилась.

— Здесь ты?

— А как же! Ну, а дальше, когда твоя пьяная сестра заснула, Валера и лишил тебя невинности. Кстати, он был женат.

— Ты это откуда знаешь? Свечку в ногах держал?

—  Я же всё-таки всеведущий. Но твоего греха тут нет. Ты же была глупая девчонка.  Вина тут есть и Валеры, и сестры, и матери твоей. Ну, что там еще у тебя? Раз уж взялась исповедоваться, то давай всё выкладывай, без всякой утайки, стало быть.

— Эта… Архангел! Не укради, значит. А я…

— Нешто украла?

Лицо у него вытянулось, он пожевал губами, как будто во рту у него была жвачка.

— Батюшка родненький! Украла! Господи спаси и помилуй!

— Ты вот что… Имя Господне не очень-то всуе! Говори по существу и конкретно, так сказать. Всё же каешься, а не акафисты поешь. Ну, и что там? Какая-нибудь ерунда на постном масле?

Лицо его искривилось. Подбородок повело немного в сторону влево. Но он тут же опомнился и вернул его на место.

— Совсем не ерунда на постном масле! – обиженно проговорила Люся и поджала так свои тонкие сухие губки, что их совсем не стало видно, только морщины, как солнечные лучики, разбежались в разные стороны.

Что же это за такое? Что ж она не имела права и согрешить? К чему всякие эти сомнения и усмешки? Обидно всё это как-то! Чем она хуже других? Другим, значит, можно, а ей нет?

— Не рассказывала никому. Тебе вот в первый и в последний раз, — строго сказала Люся.

— Ну!

— А ты не хмыль морду-то! Выслушай сначала! А то ишь какой! Хмылится мне тут! Вот как выслушаешь, так у тебя еще крылья дыбом станут. А ты всякие ухмылки строишь. Я тебе что клоун какой-нибудь, чтобы ухмылки мне тут устраивать?

— Не буду! Прости! А что ты такая ругливая? Я думал, что ты и ругаться не умеешь. Ишь, раскипятилась, как холодный самовар! Еще и драться кинешься! Ха-ха!

— Всем умеют, одна только я ничего не умею. Прости ты меня… Ну, дело давнишнее-предавнишнее. Только я помню всё, как будто это сейчас было. Вот каждую мелочь помню. Жила я тогда с ребятишками при судоремонтном заводе и работала стрелком. Нам даже форму выдавали. И начальник у нас был военный. Ой строгущий!

— Это как стрелок?

— Ну, как! Охраняли мы завод, цеха там, склады. У нас у каждой и винтовка была. Тяжелющая такая и заряжена. Господи прости! Как идешь на дежурство, так в оружейке получаешь винтовку.

— Ты и стрелять умеешь?

— А как же! Нас же учили. А еще у каждого была собака, большая такая, злющая, с черной спиной. Мою звали Тайга. С доброго теленка. Вот такущая! Лапой ударит и с ног собьет. Я сначала ее боялась страшно. А потом ничо, привыкла, даже полюбила. Такая красавица! А умница! Только что ни говорит. Так посмотрит на тебя, как будто что-то сказать хочет и жалеет, что не может по-нашенскому по-человечье говорить. Обязательно раз в день собакам давали мясо. Не то, чтобы там чисто мясо, а кости там, обрезки, сбой всякий, но всё равно мясо. Мы такого в войну и не пробовали. Но взять боялись. Когда меня принимали, то сразу настрожили: если попробуешь украсть, сразу тюрьма. Глядишь иной раз на собак, как они грызут кости, и начинаешь их ненавидеть. Выходит, что мы хуже собак, даже на мясо не имеем права. Детки наши вдоволь черного хлеба не едят, а этим каждый день мясо. Справедливости никакой. А со мной напарница была Вера. Подходит она как-то раз и говорит: «Смотри! Сволочи какие! Уже чистым мясом кормят». И держит она в руках кусок мяса. Без всяких косточек. Килограмма на полтора. «Прячь, Люська!» — шепчет она мне. И толкает мне мясо под шинель. Я ажно онемела. Стою, как столб, и сказать ничего не могу. А потом опомнилась, отталкиваю мясо. Да что ты? Нет! «Бери, дура! Твои дети с голоду пухнут. А этому псу ничего не сделается, если один день без мяса останется». И опять мне толкает мясо за пазуху. А у меня ноги, как ватные, стали. Да неужели, думаю, мои дети сегодня мяса поедят? Они же и вкус его позабыли. ««Вот сюда», — говорит, — между ног в комбинезоне! Там никто не обыскивает. Ты что, думаешь, что ты первая? Эх, Люська! Простота деревенская! Сдохнешь так с голоду!» Ох, и натерпелась я страхов! Не верила, что смогу пронести мясо. А как поймают? Отправят в тюрьму. А детишков по детским домам растолкают. Ох, и натерелась я тогда! Даже сейчас от страха трясти начинает, как только вспомню. Смена-то моя закончилась. Иду к проходной. А кажется мне, что все на меня смотрят. Охо-хо-хонюшки! А в тот раз на проходной мужик сидел, Иванычем его звали. Здоровенный такой мужик! А злющий спасу нет. И он, как нюхом чуял, если кто-то что пронести пытался. Все его боялись. Даже начальники! Про него такое  рассказывали! Ну, не человек, а зверь лютый. Никому спуску не даст! Сколько он нашего брата пересажал, страсть! Его потом уже после войны на Колыме, а Колымой у нас поселок звался, что за Затоном начинался, найдут с пробитой башкой. Видать, подкараулили. Говорили, что это те, кто с тюрьмы вернулся.

Люся вытерла тыльной стороной ладошки губы.

— Ох, и натерпелась я тогда страхов за всю свою жизнь вперед. Уже тысячу раз себя прокляла за то, что согласилась взять это чертово мясо. Да пропади оно пропадом! Подхожу к проходной, а у меня колени подгибаются. Каждый шаг, как будто на плаху иду. Выбросила бы этот кусок на землю, да как его из-под комбинезона теперь достанешь. «Обязательно, — думаю, — поймают меня. Это уж быть иного не может, чтобы не поймали. Да по мне же сразу видно, что я воровка, с завода что-то несу». Теперь останутся мои детишки сиротами. Кому они нужны, сердечные? Родни-то у меня никакой. А в детдоме точно уж с голоду замрут. Они еще и робкие у меня. А в них еще и тыкать будет каждый пальцем: «Мать у вас тюремщица!» Никто с ними дружить да играть не будет. Наплачутся мои сыночки за такую мамочку. У меня от страха голова закружилась, и как вошла я в проходную, глянула на Иваныча и чувствую, что ведет меня куда-то в сторону, в бок, клонит и клонит и упаду сейчас. Подскочил он с табуретки, подхватил меня за пояс, придерживает. «Ты чего это? Никак краской надышалась!» Вывел меня из проходной и на скамеечку опускает. «Какая ты девка бледная-то! – говорит. – Потому как недоедаешь. Так недолго и копыта откинуть. Посиди, отдышись! А мне некогда тут с тобой!» И ушел в проходную, поскольку народ об эту самую пору, кто с работы, кто на работу шел. И ему должно быть на своем посту, отлучаться же никак нельзя. За это очень строго. Посидела я на скамеечке. На Затон смотрю, на самоходки, на баржи. Голова перестала кружиться. Да нешто пронесло! Это мимо Иваныча-то? Мимо его еще никто ничего не проносил. Поднялась я и пошла. А самой бежать охота. Да сдерживаю себя. А дома-то такая радость и страх. А как кто узнает? Такой кусьмище мяса! Если бы по-доброму, то надо поделить его на несколько дней, да вот только где хранить его будешь. Оно же спортится да мыши погрызут или крыса стащит. Всё съедать надо за раз. Дождалась, как стемнеет и жильцы угоношатся и давай на керосинке варить. Поставила чугунок, налила полчугунка воды и мясо туда опустила. Вода булькотит. А сверху такая пена толстая, серая да духовитая. Вот меня страх-то пуще прежнего охватил. Запах-то мясной какой по комнатушке пошел, что слюни ручьем побежали. А как соседи услышат и придут? И спросят: «А откуда антиресно это у тебя, Люська, мясо завелось?» А оно каждому известно откуда.

Люся тяжело вздохнула и продолжила:

— Пацаны, а у меня их тогда уже двое было, подскочили и ко мне: «Чем так, мамка, вкусно пахнет?» Они  и мяса, почитай, до этого времени не пробовали. А летом вообще всяку траву жевали. Перетряслась вся, взмокла, пока доварила мясо. Порезала его и говорю строго, чтобы всё зараз съели и ничего не оставляли. Да им и говорить такого не надобно было.

Теперь уже он вздохнул.

— Едят они, урчат, как коты. А у меня слезы наворачиваются. Вот родила деток, а сама не знаю, на счастье или беду. Говорю им: «Вы уж никому ни слова! А то посадят вашу мамку в тюрьму. Украла я это мясо. Грех попутал. У собаки украла. Будь она неладна!»

— Ой!

— «Ты, мам, украла его!» Вытаращили они на меня свои глазетки. А что я им скажу? Отвернулась и глаза фартуком вытараю. А они чвакают, и слюни у них бегут на стол. Пошла на работу и опять от страха вся мокрая. А ну как собака захворала от того, что ей мяса не дали? Каждый день давали, а вчера не дали. Вот лежит сейчас и подыхает. Какой грех на мне будет?

— И чего?

— Обошлось всё. Первым делом к клетке энтой самой бросилась, где собака некормленная сидела. Я с той поры, как страхов натерпелась, и голой косточки больше не брала. Что же я сама себя так наказывать буду, такие страхи да муки терпеть?

— Ну, и?

— Перевели меня вскоре в другой цех, стала работать маляром. Там оно спокойней.

— Люся, ты Люся! Ну какой же это грех? Прости ты меня, Господи! Ради детишек же! Чтобы с голоду не пухли. Сама-то, наверно, и ниточки с того мяса не взяла в рот. Я-то тебя знаю!

— Какой грех? Так «не укради» же!

— Так для детишек же взяла. Не ради собственной корысти, не для своей утробы. Ну, что же это такое? Опять же у собаки взяла, а не у человеков.

— Так украла же! Собака – тоже живая душа.

— Да кого ты там украла! И ничего твоей собаке не сделалось, день мяса не поела, только злей лаять будет.

— А вдруг собачка захворала бы и сдохла. Грех на мою душеньку бы и лег.

— Ох, ладно, Люся! Тебя всё равно не переспоришь! Как упрешься во что-нибудь, как бык рогом.  Прощаю тебе этот грех целиком и полностью. Ныне и присно и во веки веков. А короче говоря: плюнь и растери! Ох! Тоже мне грешница нашлась! Все бы, как ты, грешили так!

— Да как же плюнь? Как ж растереть, если меня до сих пор от страха трясет, как только вспомню об этом. Был уж грех, батюшка. Что уж тут? Потому и каюсь. А ты плюнь!

Стукнула дверь.

— Тук! Тук! К вам можно? – раздался вкрадчивый голос в приоткрытую дверь. – Хозяйка!

Это был сосед Илья. Ему уже за сорок. Лицо у него черное и опухшее.

— Бабулька! Можно к тебе! Тук! Тук! Ау! Чего-то не отвечает. И во дворе не видно.

Он тяжело протопал вперед и остановился.

-Бабуля! Ты дома чи нет? Эй, на базе? Интересно, куда бабуля намылилась? Во дворе-то ее нигде нет. Говорят, что ты прихворнула.

Он заглянул в спаленку. Это была малюсенькая клетушка, где вплотную друг к другу стояли кровать, шифонер и комод. После чего снова оглядел кухонку, которая одновременно служила и спальней. И теперь под одеялом он увидел очертания тела.

— Ой, бабуля! Ты, кажется, коня двинула! Ништяк! Ну, ты даешь, блин! Чо так неожиданно?

Он помахал рукою перед ее лицом, щелкнул пальцами и наклонился пониже, поскольку был близорук.

— Не! Точно задвинула! И никто, блин, не знает. Это же надо сказать кому-то. А кому сказать?

Он шагнул к порогу. Но внезапно остановился  и повернулся, как будто что-то вспомнил. Оглядел нехитрое убранство комнатки. Лицо его презрительно искривилось.

Подошел к столу, заглянул в тумбочку, потом в шкафчик, который висел над тумбочкой. Шагнул в спаленку и открыл верхний ящик комода, стал рыться в белье, раздвигая его.

— Вот и нашел! – обрадованно  пробормотал он. – Во! Блин! Буханем!

Это была небольшая пачка денег. Люся откладывала с каждой пенсии на будущие похороны. Похоронное она купила себе уже заблаговременно: платье, чулки…

— Назад положи!

Илья вздрогнул и оглянулся.

— Кто это? Фу! Показалось! С моё попьете и не такое покажется: и голоса будете слышать и чертиков видеть.

— Тебе говорят, положи назад! Или ты по-русски не понимаешь?

По черному лицу Ильи побежал пот. Руки, державшие худенькую пачку денег, тряслись.

— Ты, бабулька? Да не! Ты же коня двинула. И голос мужской. Да не! Мерещится мне фигня всякая! Срочно треба опохмелиться, а то еще и не такое услышу. Это же сколько спиртяги можно взять?

Он вышел на кухню. Огляделся.

— Тебе что неясно сказано: назад положи откуда взял! Бестолковый что ли совсем? Или как?

Илья  открыл рот, его всего затрясло. Но он собрал остатки мужества. Соблазна был слишком велик. На эти деньги можно было бухать беспробудно целую неделю. А если не закусывать, то и побольше. И пробормотал:

— Пошел ты! Напугал девку мудями! И не таких видали!

Но его как парализовало. Хотел шагнуть с порога, а ноги его не слушаются, словно вросли в пол.

Илья напрягся, ухватил ногу руками и попытался ее передвинуть вперед. Но нога не повиновалась. То же самое он проделал безуспешно и с другой ногой. С удивлением оглядел ноги.

— Блин! Что же это такое? Ну, блин! Да ни фига себе, блин! Это что меня, блин, парализовало что ли?

Внутри его похолодело. Как известно, волка ноги кормят. Для обезноженного Ильи и жизнь прекратится. Он сильно напугался, сильней даже, чем в прошлом году, когда он допился до белой горячки и ловил зеленых чертиков по всей избе и во дворе.

— Я сяс! Я сяс! – забормотал он, отмахиваясь от кого-то невидимого. – Я всё просёк. Всё будет ништяк! Зуб, блин, даю. Ну, накосячил, сознаюсь. Но осознал же! Пошел на сотрудничество!

Он развернулся, шагнул в спаленку и сунул деньги на место в уголок под старушечье белье. Там, где они и лежали до этого. Сразу стало легко. Почему-то затряслась голова.

— На фиг! На фиг!

Он пулей вылетел из избы, в последний момент успев наклонить голову, чтобы не удариться.

— не серчай ты уж на него! – проговорила Люся, снова зашевелившись под одеялом. – Он так-то неплохой мужик. Ему бы бабу хорошую в дом, чтобы держала его в руках. Инвалид по голове с самого рождения. И так Богом обиженный. Ему и пензию по инвалидности платят. Ууу! Большущую! Больше, чем у меня в два раза. А он всё пропивает.

— Водку день и ночь хлестать он не обиженный! Деньги-то вон как сразу нашел!

— Охо-хо-хонюшки! Грехи наши тяжкие! Прости ты нас Господи!

Люся зашевелилась под одеялом, как будто хотела встать. Но быстро успокоилась.

— Грехи грехам рознь. Вот у покойницы последние сбережения вытянуть – это грех. Надо было лучше ему руки отсушить и глотку его луженную за одно. Хлещет спирт, как бык помои.

— Что это я уже покойница?

— Да нет еще! Лежи уж!

— Ох, хорошо-то как! А то я еще не во всех грехах успела покаяться. Не хочется забирать их с собою, куда Господь меня сподобит. То тут мучилась с ними и там мучиться.

— Все бы так грешили, как ты! – проворчал архангел. – Ну, что там еще? Всё, наверно?

— Как это всё? А это… «не убий». С него бы надо начинать, да что-то в голове всё помешалось.

— Не понял!

— Ну, убийство, стало быть. Чего ж непонятного?

— Какое убийство? О чем ты? Что-то я замучился с тобой, Люся! Ох, и хлопотная ты!

— Как какое? Моё!

— Твоё?

— Моё! А чье же еще? Если я исповедуюсь, значит, моё. Я же ни за кого-то, а за себя исповедуюсь.

— Ты думаешь, что у меня терпение безграничное? Что я тут буду сидеть и всякую чушь слушать? Что у меня больше и дел нету, как только ерунду выслушивать?

— Это не чушь, ежели убийство.

— Да ты хоть одну муху в своей жизни прихлопнула? Вон комаров веточкой отгоняешь.

— Прихлопнула! И не одну! Много мух прихлопнула! И комаров по щеке размазала!

— Всё! довольно! С меня хватит! Люся! Вот ты жизнь прожила, а как была ребенком, так и осталась.

— Ты слушай, батюшка! А не ерепенься!

Архангел застонал, как от зубной боли, приподнялся с лавки и тут же присел. Крылья за его спиной опустились.

— Рассказывай! Только так вкратце! Без подробностей! Я смышлёный!

— Ага! Ага! Я по-быстренькому! А ты уж, батюшка, не сердись! Не нравится мне, когда сердятся. Значится, так. Была у меня собачка. Вот! Взяла я ее еще щеком. На ладони умещалась. А дело было зимой, потому она жила в избе и спала со мной под одеялом.

— Опять собачка? Ты что издеваешься надо мной. Не хочу никаких собачек. И слушать даже не буду. Люся! Ну, поимей совесть. Такое серьезное дело, а ты о какой-то собачке.

— Как же, батюшка, издеваюсь? Совсем не издеваюсь.

— Уууу! – завыл архангел.

— Она же для меня, как дитё, была. С ладони ее кормила и молочком поила. Налью в ладошку, она и лакает. Какая собачка! Иной раз даже меня укусит. Не то, чтобы больно, но схватит за ногу зубками. «Ах, ты, — говорю, — кусучка! Кто же свою хозяйку кусает?» И укусит не то, чтобы по злобе, а так. Это, значит, что я к ее заначке подошла. А она с этим строго.

— Это что еще за заначки?

— А я ей, когда косточки брошу, она одну-другую сгрызет, а третью спрячет на черный день. Еще и зароет ее, чтобы там птицы или коты не утащили. И никого близко к своей заначке не подпускает. Я пойду и подойду к ее заначке. Она и подумает, что я хочу ее забрать, и цапнет так. Но не больно. Однако след на ноге оставит.

— За что же мне такое наказание? Всё что ли?

— Как же это всё? я же тебе, батюшка, ничего еще не рассказала. Только начала рассказывать.

— Всё! Довольно! Хватит!

— А прав таких не имеешь уходить! Ты всё должон выслушать. Така у тебя уж работа.

— Уууу! – завыл архангел.

— А у соседки Вали утки были. Повадились они ко мне во двор ходить. У меня травища-то вон кака! У себя-то во дворе они уже всё повыбили да позагадили. А у меня шпарыш какой! Сам же видел, как шпарыш! Что твой ковер!  Бархатом стелется!

— Хороший шпарыш! – согласился архангел.

— Ну, а мой Дружок – а утки его ни в грош не ставили, вроде бы как его и нет – играет с ними. Подпрыгивает там, скачет, догоняет, лапой какую-нибудь утку прижмет. И вот как-то прибегает ко мне Валя, красная, взъерошенная, матерится и бросает мне под ноги селезня. Вижу, что дохлый он. Следов никаких, правда, нет. И крови на нем нет. Вопит, что это мой Дружок задавил ее селезня. А селезень у нее особенный, литный, каких очень мало на белом свете и стоит он таких денег. А ей энтого селезня большой ученый подарил. Оставила я, стало быть, со своим Дружком ее без литных утят, на которых она большую надежду имела, что будет их продавать потом. Я в слезы. «Что же теперь, — спрашиваю, — делать, Валя? Селезня-то не воскресишь уже». «А то,- кричит, — и делать! Сяс пойду в суд и скажу, чтобы тебя в

тюрьму посадили за убийство литного селезня. И сдохнешь там на нарах. А твою собаку на живодерню отправют». «Как же так,- плачу я. – На старости-то лет уже стыдно по тюрьмам сидеть. Что-люди-то скажут? Ведь позора-то не оберешься! Все пальцами будут тыкать!» «Если не хочешь по тюрьмам сидеть», — говорит мне Валя, — плати вот столько за литного селезня. И так с тебя самую малость прошу из-за бедности твоей». Я ахнула. «Да это же мне, — говорю, — и пенсии не хватит. А у меня вон и соль закончилась». «А я, — говорит Валя, — с пробором вот такущим ложила на твою пенсию и на тебя вместе с твоим псом. Чтобы вы все сдохли, проклятые! Напасти на вас никакой нет! Плати, если тюремщицей не хочешь стать!» Ой, что делать-то я и не знаю. «А еще, — кричит Валя, — чтобы свою собаку шелопутную сяс же убила! А иначе у нас с тобой никакого уговору не получится. И так тебя пожалела. А то сяс твоя псина у меня селезня литного загрызла, а потом у меня внука загрызет. А потом, глядишь, и до меня доберется. Раз уже во вкус вошла и крови попробовала». «Как же так, — говорю, — Валя! Разве же можно собаку убивать, животину бессловесную. Уж коли так, тогда сажай меня в тюрьму. А собаку я убивать не буду. Я и куриц-то своих никогда жизни не лишала, все своей смертью умирают». «Кол

и так, — говорит Валя, — завтра же еду в суд. Тебя в тюрьму посадют, а собаку твою всё одно убьют. Вот такой тебе и будет мой сказ! Ишь ты кака жалостливая нашлась!» Ох, и наплакалась я тогда. Только деться мне некуда. Пошла я тогда к Гассу. Гостинчиков для него взяла, яичек, вареньица баночку клубничного.

— А кто он такой?

— Вова Гасс-то? Да охотник он. Я ему так и так. «Выручай, мол, Вова!» А он мне: «Я тебе живодер что ли, собак убивать? Ну, утку там или зайца. Это дикий зверь. Тут даже азарт такой появляется. А собака — это другое дело. Собака – она же друг человека. Домашнее животное. Она же как член семьи. У меня вон тоже собака, овчарка. Понимать надо, бабуля!» Ну, уговорила я его кое-как. «Ладно, — говорит. – Веди к моему двору, раз такое дело! А Вальку я знаю. Любому плешь проест». И нехорошим словом ее назвал. Привела я Дружка на цепочке. Идет он. Хвостиком повиливает. Я же от слез ничего не вижу. Я же его вот такусенького на своих руках выкормила, когда он еще чуть больше наперсточка был. Это же, как дитя собственное, на расстрел ведешь. Будто на Голгофу шла на муку смертную. Ну, привела к Гассу, то привязал Дружка к электрическому столбу. Я в сторонку отошла и уши заткнула. Смотреть боюсь. И вроде как меня сейчас должны расстрелять. Стою и жду.всё равно бабах услышала. Вот и нету больше моего Дружка на белом свете. Некому теперь будет меня за ногу укусить, некому косточки теперь выносить да по шерстке гладить. На бутылку дала Гассу, чтобы он подальше уволок Дружка и закопал его в яму, как положено. А сама стараюсь не смотреть на него, Дружка, мертвого. Охо-хо-хо! Грехи наши тяжкие!

— Ладно, Люсь! Ну, какой же это грех? Животина же, не человек.

— Да как не грех? Грех, батюшка, грех. Надо было отвезти его, отдать кому-нибудь. Дружок-то мне верил, что я для него, как мать для дитя. А я его собственными руками на убой увела. Предала его и обрекла на лютую смерть ни за что ни про что. Нет мне прощения! Грешница я великая!

— Прощаю, Люся, все твои грехи, истинные и мнимые. У душа твоя сейчас чиста, как у агнца. Ты уж не обессудь, Люся, идти мне надо. Не обессудь! Дел по горло.

В доме раздался тихий шелест ветерка. Заволновались занавески в цветочек, что прикрывали кухонное стекло, засиженное мухами. Люся мыла окна только к большим праздникам.

— Есть кто дома! Хозяева! Ау!

Дверь распахнулась, и в дверном проеме возникла высокая черная фигура батюшки Андрея. Ему пришлось сильно наклониться, чтобы не удариться о верх дверной коробки. Он нашел глазами иконку в красном углу, по бокам которой висели маленькие занавесочки и широко перекрестился, скороговоркой проговаривая молитву.

— Где тут у нас?

Он шагнул вперед.

— А вот где тут у нас! Вижу! А кто в доме еще есть? Вышли что ли! Эй, люди, кто тут живой? Бабушка!

Он схватил ее ладошку, потом прижал пальцы к шее и покачал головой:

— Усопла бабушка! Царствие ей Небесное! Упокой, Господи, ее душу! Выходит, что я опоздал

Прочитал молитву и огляделся по сторонам.

— Что же это никого нет? Выходит, что никто и не проводил тебя в последний путь. Позвать надо хоть кого-нибудь из соседей. Негоже усопшей одной быть.

Он вышел. В улчичной темноте раздались его тяжелые шаги. Он подошел к соседнему дому, шагнул на крыльцо, дернул дверь. Дверь была заперта изнутри. Он постучал. Потом еще раз. Постоял. Хотел уже стучать снова, но в окне зажегся свет.

Роман Анатолия Сударева «Без дна»

  • 22.09.2017 17:18
Тайное и явное, реальное и воображаемое, фантастическое и обыденное... Что общего может быть между этими понятиями? Где та точка, в которой они сойдутся воедино?

Анатолий Сударев и издательство "Союз писателей" представляют вниманию читателей, которые любят глубокие книги, но не лишенные приключений и динамики, роман "Без Дна". Новинка вышла в рамках программы "Новые имена современной литературы" и подготовила для всех и каждого парочку неожиданных сюрпризов. Герои этого произведения столь непохожи друг на друга, что сложно даже представить, как они все могли оказаться на страницах одной книги, участвуя в общем для всех сюжете. Ну как, скажите на милость, могли переплестись судьбы доживающего свой век диссидента, отпрыска славной дворянской фамилии Танеевых, провинциального сантехника, мечтающего о карьере драматурга, увлеченного поиском идеальной Любви, обеспеченной, но страдающей комплексом «женской» несостоятельности дамой, полновластного и самонадеянного Поволжского губернатора, стойкого приверженца старообрядческого вероучения и «ангела», чистого, непокорного, нашедшего воплощение в юной гувернантке, столкнувшейся с превратностями жизни во враждебном ей мире?

И, тем не менее, талантливый автор сумел соединить несоединимое, показать связь не только между конкретными героями, но и между людьми в нашей обыденной действительности, которые являются частичками такого глобального понятия как общество. Когда взбаламученный социум забурлит, словно колдовской котел на сильном огне, все персонажи романа, первоначально даже незнакомые и проживающие в разных городах, окажутся в водовороте событий, затягивающих и увлекающих одних на самое дно, а других - на вершину. А начнется все с появления парочки загадочных личностей, провозгласивших себя один адептом, другой живым воплощением древнего языческого бога Превращенья и Перерожденья Вали. Именно они станут той силой, что поднимет на поверхность все тайны, всколыхнет давние проблемы, обнажит лучшие и худшие стороны человеческих душ. 

Кому суждено погибнуть, а кому обрести себя? Кто сломается под гнетом обстоятельств, а кто закалится в горниле испытаний? Узнайте прямо сейчас на страницах полного скрытого драматизма, внешне почти "приключенческого" романа "Без дна". Ищите новинку в интернет-магазине "Планета книг".

Надевай невесомый цветочный свой сарафан – выходи танцевать

  • 22.09.2017 15:57
Фото: Meglioli Samantha

Надевай невесомый цветочный свой сарафан – выходи танцевать.
Чувствуй, как кожа становится горяча, как мятно касается ветер открытых, уже загорелых плеч. Как при встрече с тобой люди вспоминают, кто они, и как их по-настоящему называли. Как подхватывают ритм те, кто ни разу до этого не танцевали, как обретают голос те, кого до этого отказывались слушать.

Ничего страшного, если ты споткнешься или собьешься. Продолжить можно с любой попытки, если только ты помнишь зачем тебе это нужно.


Двигайся.
В тебе сейчас отражаются все светила, да, я знаю, ты не просила ни о чем таком – но так происходит, и ты не вправе уже отказаться.
Переводи язык тела на язык жизни, пусть твоя мысль проходит воплощение движеньем. Ты уже достаточно накопила сил, чтобы начать сбываться, чтобы не только мир – для тебя, но ровно и ты – для мира.
Двигайся, и я не только сейчас о танце.
Чем бы не занималась – ты упорядочиваешь хаос, его превращая в космос.
Не хмурься, не посчитай это сразу непосильной ношей, слишком большой ответственностью или чем то в стиле «это все интересно, на досуге о чем-то таком подумаю и помечтаю»
У тебя — помнишь ведь? — уже достаточно сил.
Просто не прекращай.

Кит не спи

Запись Надевай невесомый цветочный свой сарафан – выходи танцевать впервые появилась Собиратель звезд.

Зло против зла

  • 22.09.2017 15:36

Глава 1.

Для начала нужно думаю представить героиню о которой пойдёт речь, жила она в огромном мегаполисе, так сказать в муравейнике всея руси. Таких девушек сотни если не тысячи, девушка 23 лет, среднестатистического роста, чуть больше метра с кепкой, развивающиеся волосы цвета каштана. Глаза у нашей героини были не необычные. Когда солнце пробивалось через тучи и на душе у неё было легко, глаза сияли изумрудом, но стоило солнцу зайти за горизонт, настроение уходило туда же, и глаза начинали тускнеть и сереть. Нос был чуть больше чем надо, ярко выражались щёчки, и пухлые губы. Обычная девушка с обычной внешностью. Но что то в ней было такое, что не описать словами даже если подойти к любому знакомому, он не мог объяснить что же в ней притягивает людей. Жила она самой заурядной жизнью. Работа, дом, учеба. Бойким характером не отличалась, не обладала задорным смехом и душой компании тоже не была. Где бы она не находилась, она была не в центре, но где-то рядом. Ее все знали, ценили и любили (про всех это конечно преувеличение), многие. И что же могло произойти с этой обычной тихой девушкой, любящей читать и сидеть прилично дома?
Правильно, ничего интересного как можно предположить. Но наша героиня не так проста, как я уже рассказала, в этой девушке что-то было необычное.

Открыв глаза Даша, взвыла выключая назойливый будильник и с огромным усилием оторвалась от постели. Поставив ноги на холодный пол, завернулась поплотнее в одеяло, пошла покорять новый день. Но как любой понедельник, день не хотел покоряться. Кофе убежал, хвост кота попал под тапок, на что тот недовольно замяукал, и мстил тапкам все утро выпрыгивая на них из-за угла. Когда сборы подошли к концу, Даша опаздывала минут на двадцать. Выбегая из квартиры она уже представляла раздутые ноздри и красные налитые кровью глаза своего начальника. К слову он был как во всех анекдотах, ничего не понимающий, злобный, но очень влиятельный мужчина лет за сорок, с огромным животом и усами. Этими усами он гордился почти так же сильно, как и своим животом. По отделу он любил дефилировать похлопывая себя одной рукой по этой массивной части тела, а другой закручивал свои засаленные усы. Одним словом хуже не придумаешь.
Работала Даша в хилом редакторском доме, переводившие кулинарные статьи на наш могучий русский язык.
Дорога до не любимой работы было столь же скучной и серой, как и сама Москва в осенне ноябрьское утро.
Доехав почти до заданной точки, в Даше что-то щелкнуло и она остановилась, развернулась и пошла в парк. Странный порыв непонятно чем спровоцированный её ничуть не смутил. Забыв про работу, дела, она села на лавочку и закурив сигарету выпала из реальности.
Наблюдая за прохожими людьми, за птицами где-то высоко, она отчаянно думала. Думала что же дальше.
Вот я сижу тут, никто меня не ищет, нет меня и все. Только мой Сергей Степанович свирепствует наверно. Вечно бы тут сидеть, тишина, даже не слышно этого шума города. Люди куда-то бегут, не видя куда, просто по инерции. Ужасный город, пульсирующий вечно опаздывающий, засасывает людей словно смоляное болото. Зачем люди едут сюда? Серость и вязкость.
Но тут ее внимание привлёк пожилой мужчина сидевший на другой стороне дорожки. Вначале она его не заметила, но что-то жгучее почувствовала и поняла что на неё смотрят. Чувство не уюта и не приязни к этому человека почему-то ее захлестнуло. С виду обычный дедушка, но в нем, как и в ней было что-то, неуловимое глазами. Дедушка встал и направился прямиком к ней. Подсев на лавочку он заговорил. Случайный прохожий услышал бы обычный разговор двух людей, но в Москве люди не привыкли обращать внимание на кого либо кроме себя и «нужных» людей. Так что диалог остался никем не замеченный.
— девушка, я вижу вы чем то обеспокоены. Вы можете все мне рассказать.
Голос у старичка был сухой, с милой хрипотцой, но достаточно жёсткий, не вызывавший доверия.
— С чего я вдруг должна рассказывать свои проблемы не знакомому человеку? И с чего вы взяли, что я чем то обеспокоена?
— Ну это видно не вооружённым взглядом, а я то вижу людей почти на сквозь. И кому же как не знакомому человеку можно рассказать все что мучает душу?
— Извините, но мне пора, я опаздываю на работу. Лишь только она начала подниматься, этот пожилой мужчина, взяв Ее за руку с нестарческой силой дернул обратно и заговорил совсем молодым голосом.
— Я все знаю, знаю как ты ненавидишь этот город, как ты ненавидишь этих людей, точнее массу людей, по отдельности они все интересные, но масса ужасна. Я знаю о твоих мечтах убежать от сюда к морю и жить там в маленьком домике на берегу.
Глаза Даши впились в глаза этого уже не старичка, а молодого человека, с пронизывающими синими как океан глазами, с лицом без врезавшихся морщин, и чёрными как смола волосами. Минуты две она просто смотрела на него. Другая бы выдернула руку и убежала, но она не могла, Ее словно приковало к этой лавочке. После недолгого молчания она взяла себя в руки.
— Об этом не сложно догадаться, каждый пятый ненавидит этот город. Но как вы? Мне показалось… не важно. Мне нужно уходить.
Даша решила, что может ей показалось, что он был стариком из-за недосыпа, или может она сходит с ума. И решила что лучше об этом факте промолчать.
— постойте Даша, возьмите мой номер и когда решите, что надо поменять вашу жизнь,позвоните.
Он встал и ушёл. Только теперь она разглядела, что одет он был достаточно странно, длинный плащ, шляпа и старые истрепанные временем и ещё не черт знает чем кроссовки.
Она встала и побежала на работу. Однако привкус этого непонятного и неприятного разговора остался.

Придя домой после отвратительного рабочего дня, когда все валиться из рук, когда тебя оштрафовали на пол зарплаты за опоздание и выслушивания нотаций, угроз об увольнении, Даша рухнула на стул и закурила прямо на кухне.
— надо бросать эту отвратную привычку. И что это за мужчина, не выходит из головы, а точнее его глаза.
Сейчас спустя время, они ей казались не злыми и пустыми как у массы всего муравейника, а пронизывающими и глубокими. Неприятный осадок прошёл. Можно было забыть про эту встречу, но по какой-то причине, она думала о нем целый день. Любопытство и страх не оставляли Ее.
— какой-то сумасшедший просто, и с чего я должна ему звонить? Если хотел познакомиться, мог бы, как и все просто подойти и заговорить о погоде и о других нелепых вещах. А имя? Откуда он узнал? Может следил за мной? Да чушь это.
Она потушила сигарету, и на этом ее размышления закончились. Бытовые дела Ее захлестнули и к часу ночи она рухнула на кровать, в ожидании следующего Серго дня.

Ты никогда меня не поймаешь! И все же я здесь, всегда.

  • 22.09.2017 15:21
Фото: Gabriela Tulian

Я есть.
Я есть, и меня нет.
У меня нет формы. Вот почему я так тщательно лелею эту форму.
У меня нет тела. Вот поэтому я могу проживать в своем теле так полно.
У меня нет возраста. Мои драгоценные годы так наполнены, что я не знаю, когда фильм под названием «Я» закончится. Я — вне времени, но я — влюбленный во время, сдавшийся Моменту.


Я безграничен. У меня нет ограничений. И поэтому я ограничиваю себя изобретательными способами. Я играю с границами и краями, множественностью и Единством. Я люблю танцевать в межсезонье, преодолевать промежутки, удерживать и отпускать, хватать и освобождать. Все движения мне дОроги. У меня нет предубеждений. Мне нравится как открытие, так и закрытие.
Я совершенствуюсь, и поэтому я люблю делать ошибки. Мне нечего терять, нет образа, за который я держусь.
Я — божественность, и я — беспорядок. Я — Бог, и я странная, оригинальная, ошибочная, незавершенная картина человеческого существа.
Я — жизнь. Я — игра. Я — радость открытия.
Я наблюдаю глазами новорожденного, глазами умирающего человека, свидетельствую Твоими глазами.
Я — чистый парадокс, совершенная тайна, абсолютное удивление.
Ты никогда меня не поймаешь! И все же я здесь, всегда!

Джефф Фостер

Запись Ты никогда меня не поймаешь! И все же я здесь, всегда. впервые появилась Собиратель звезд.

10 советов хорошего настроения

  • 22.09.2017 14:07
Ил.: Alessandra Cimatoribus
  1. Чтобы у вас всегда было хорошее настроение, научитесь контролировать себя. Не обижайтесь по пустякам, постарайтесь не ссориться с близкими вам людьми, прощайте их. Прощая, вы избавляетесь от гнева и мстительных чувств, которые разрушают в первую очередь вас самих.

  1. Попробуйте смотреть на мир с юмором. Даже если вас оскорбили или вы попали в непростую ситуацию, всё равно улыбнитесь и скажите себе: «И это тоже пройдёт!»
  2. Не сидите дома, обижаясь на весь мир! Можете не сомневаться: на улице, в компании друзей и знакомых настроение плохим не бывает. Доказано!
  3. Внесите в свою жизнь элементы новизны. Мудрые рекомендуют время от времени изменять устойчивые привычки – например, завести новое хобби или сменить стиль одежды. Подберите новый гардероб. Ничто не действует так положительно на настроение, как внимание окружающих.
  4. Научитесь расслабляться. Когда выполняете какую-нибудь нудную работу, думайте о чём-нибудь приятном. Например, о предстоящей встрече с друзьями или любимым человеком. А еще вспомните о таком чуде, как аромалампа. Эфирные масла, которые положительно влияют на настроение и душевное состояние: мандарин, апельсин, лимон, грейпфрут, бергамот.
  5. Займитесь плаванием. Вода помогает телу отдохнуть и расслабиться, повышая тонус и настроение. Кроме того, возможность несчастного случая или травмы при плавании минимальна, в отличие от многих других видов спорта.
  6. Остановитесь, оглянитесь… Иногда люди оказываются в западне просто потому, что не находят времени задуматься, в нужном ли направлении они двигаются. Следует вовремя наводить порядок в мыслях, целях, связях, так же, как вы регулярно делаете уборку в помещении.
  7. Относитесь к жизни проще. В жизни всегда есть место подвигу, однако нужен он далеко не всегда. Старайтесь сосредоточиться на том, что вы делаете в данную минуту. Часто именно это способствует успеху. Радуйтесь даже мелким успехам и маленьким достижениям.
  8. Сохраняйте чувство перспективы. Жизнь есть движение, и то, что сегодня представляется трагедией, возможно, завтра вызовет улыбку. Не зря говорят – «утро вечера мудрее».
  9. Если вам хочется полежать в постели и похандрить, лучше не идти на поводу у этого желания, обычно оно затягивает в воронку уныния. Двигайтесь – и ваши эмоции также станут более подвижными. Посмотрите фильм, сделайте уборку… Это самый эффективный способ предотвратить депрессию в зародыше.

Автор неизвестен

Запись 10 советов хорошего настроения впервые появилась Собиратель звезд.

Яндекс.Метрика