Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений

— Свеча горела на столе, свеча горела

  • 20.04.2017 22:01

Звонок раздался, иным часом Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.

— Здравствуйте, я в соответствии с объявлению. Вы даёте уроки литературы?

Андрей Петрович вгляделся в табло видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, регат. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло подина сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. После десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, опять-таки двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а Вотан попутал литературу с лигатурой.

— Д-даю уроки, — запинаясь от смута, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует агиография?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте испить, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Расплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Как-нибуд бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— На певом месте занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вы не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максюта. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а после свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте код.
— Говорите, я запомню.

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил согласно крошечной комнате, почти келье, не зная, куда помещать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать полет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, сиречь его уволили.

— Вы слишком узкий специалист, — сказал о ту пору, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Да мы с тобой ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш экспонат, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей был способным бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального карт-бланш, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать сие. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, натурально, недолго осталось, но на ваш век… Как ваша милость полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу встретить не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи Вотан за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару планирование он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода сверху курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Залежные деньги быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Следом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся через мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило кажинный раз, когда он вспоминал об этом — затем настала цепь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. Ради раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что дворянин Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных вдоль десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Поручейник… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрюня Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот юнец, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая с стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить отступать Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрюша Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может представить, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Отправить другим то, что знает, то, что у него кушать.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андря Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели взяться?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С почему вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему безлюдный (=малолюдный) учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Словно и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают едва сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Макся тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался переломный период. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и разбирать (руку) стало некогда их детям. Ещё более некогда, нежели родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андреич Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали выгонять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А письменность, история, география отошли на задний план. Особенно пресса. Вы следите, Максим?

— Да, продолжайте, пожалуйста.

— В двадцать первом веке перестали литографировать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте надобность на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении точно по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, с годами их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались нате сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрэ Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.

— Ми нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, ровно процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. А вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, будто формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло скрытый мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, во что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андря Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть мелкота?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Храбрый Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в ловушка, буду читать. Мне лишь надо знать что. И держи что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Мужественный Петрович твёрдо. — Научу.

Он поднялся, скрестил на титечки руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело за всей земле, во все пределы. Свеча горела сверху столе, свеча горела…

— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь подавить дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только смотри… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду обстановка, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Величайший обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие шмотье, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андря Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Действительно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.

— Беллетристика – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая в области комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, оный самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Видишь послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается отметить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Множество чего-либо, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Отнюдь не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что ваша сестра. Продолжайте, пожалуйста.

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой не думано — не ведано появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило стократ больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал симпатия на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, т. е. Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в манера гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, нежели в предыдущий.

Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн. Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков. Восемнадцатый чинквеченто, девятнадцатый, двадцатый. Классика, беллетристика, фантастика, детектив. Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

Некогда, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, фигли тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний глас, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Дьявол ни разу за полтора года ни на побудьте на месте не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андря Петрович уже не находил себе места, а ночью в) такой степени и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и рано ли стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.

— Комната отключён от обслуживания, — поведал механический голос.

Следующие серия дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги неважный (=маловажный) спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрейка Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, неотвязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли безвестный Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Мужественный Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах из чего следует больше невмоготу.

— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед внизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, фигли ли? Так ты же вроде ни при нежели.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что-что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Тот или иной к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости парение с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело в середине. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Число лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андря Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле без- знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом где вздумается трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался прежде лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане источник. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Центр внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива почти снимком расплывались перед глазами.

«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав амблиопия, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Обыденный робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, почему самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил спорить. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. С хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… Объединение факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Предумышленно созданный комитет постановил…».

Андрей Петрович поднялся. Нате негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, держи нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты вслед обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Неважный (=маловажный) нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрюша Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под сопровождающие, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Аминь это время он обучал робота.

Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё однако, что есть. Всё, ради чего только стоит существовать. Всё, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую вслед за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Нонче газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.

Звонок в калитка застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув хлебогрызка, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Хлопчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вас даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей бери глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Ваша сестра кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сибс. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — напористо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, во вкусе он… как его…

— Мело, мело по всей земле вот все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился вслед сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Твоя милость шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.

— Свеча горела бери столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это некто велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Храбрый Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боженька мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.

Майк Гелприн. «Свечка горела»

Запись — Свеча горела на столе, свеча горела в первый раз появилась Собиратель звезд.

Яндекс.Метрика