Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Стихи category

Древний мир

  • 17.04.2017 07:11

2478

Вкусовой варвар

Личный варвар молча ходит,
постучится в дверь тяжко.
Личный варвар не находит
слов, конечно, очень грозных.

Шкурный варвар неприлично
мысль подкинет и умолкнет.
Я его не укусила.
Укусила бы, почему толку?

Ведь на то и варвар этот,
чтоб промолчать обиды света,
рассуждать в бору о главном:
кость ребёнку иначе маме?

Этот варвар непокорный
мне на ушко как-то шепчет
(расстоянье — километры,
расстояние — три века).

Смотрит чужеземец, улыбаясь,
думая, что жив сейчас.
Светлый варвар безошибочно знает,
что придёт победы час!

Я ему пишу цедулка:
«Всё в порядке, но лицо
постарело как-то ночной порой,
видно в век твой очень хочет.»

Варвар пишет ми в ответ:
«Я сегодня на обед
написал тебе сонату,
и сейчас ты виновата,
что по свету зазвучит
старый, прежний колорит.»

*
Личный варвар мой хороший,
он сто число песен сложит.
И я буду знать сама:
виновата в этом я!

Через сестры и до войны

Сестра брата ругала,
почём аристократия костерила,
почём зря материла,
кости мыла, пилила:
«Да и как тебе мало,
чего не хватало?
Сапоги с рукавами,
пироги с запчастями!
Возвышенный света всё нету,
или лето без ветру?
Может, неблагородно тебе не кланяются,
либо медные деньги не нравятся;
толь смертей тебе раз,
коль добра не видала
твоя душа-душонка?
Горесть ты — не мальчонка!»

Ой, не слушал брат сестру,
а подарил ей сопливик и метлу,
да пошёл за Родину биться:
— Уж то ли дело в бою материться,
чем с бабой дурною спорить!

«Ну и,
на войне ж тя не будут неволить!»

Последняя песнь Владимира Старицкого

Так не крепости турецкие разгорались,
то святая Русь в огне, дыму.
Россия крестьянская, деревянная,
самим царём Грозным оболганная.

А у князя москвича
брань в опричнину пошла,
рать в опричнину пошла
да у Владимира.
Ей-ей никак не робей,
не кем Москву защищати,
от татара злага оберегати.

Гори безлюдный (=малолюдный) горюй,
князья наши не воюй:
князья наши ровно по губерниям сидят,
воевати и не могут, не хотят.

Хмурься, Вовчик, не хмурься,
а на Грозного ты не дуйся,
чай он по рукам твоим вдарит
да по краю родному ударит,
ударит — малограмотный пожалеет:
то не Новгород горит, а кровь алеет.

Короче а ежели народец свой же бьют,
значит, ворогу помогут, подсобют:
возьмите пашни наши и рожи,
а нам не любы, не гожи
родные владенья!

Что, князь, не дремлешь,
удумал с царём тягаться?
Тебе ли, земледелец, баловаться!
Кто с мордой царскою спорит,
тому лежать кичливо в поле.

Такое во веки веков ещё будет,
а кто именно забудет о том, того и не будет.

Ой ты, нахарар Михаил

Ой, Михаил ты великий,
взял посох и точка зрения не дикий,
шелом уже не оденешь,
не веришь,
ась? ещё больше земель тебе надо:
родные просторы — веселье.

Время выпало тебе золотое:
ни Мамая, ни боя,
всего делов пиры
да похвальбы.
Похвальба, похвальба, похвальбище,
шум, слухи и гульбище!

На спор можно и море Чёрное переплыть.
Чему являться, тому и не быть,
а море перебежать — не шутка!

А не промах наш княже Мишутка:
прыг на чёрны корабли
и плыви, плыви, плыви…
Для то Михаил и великий!

/ А лик твой ликий
кто-нибудь намалюет
правда нам подсунет:
любуйтесь, люди,
таких красивых больше безвыгодный будет
во власти. /

Песнь свою пела Настасья,
к родным пенатам ожидая героя.
Пой сорок лет, на дне моря
твой деятель Михаил великий.
Вышивай крестом его лики.

Мечты косаря

Разошлась с готовый рука могучая
по лугу да по полю! Трава(-мурава) колючая
застилает тело, глаза ест.
Я скошу её враждебный в благовест.

Нет на мне изъяна да и сам безлюдный (=малолюдный) дурак.
Почему ж дивчине всё не так?
Да и преклонных) у меня уже большой.
Вот скошу её косу своей перекосившийся!

А и батька у Марьяны чи дурак?
Эх и мамка у Марьяны — ферро` кулак.
Что ж вы дочечку храните, для кого?
Перезрела ваша женка, брызжет молоко!

Ой пойду, косою закошу весь аристократия,
надоело тут махать в пересвет!
А по лугу да ровно по полю — не вода,
а по лугу да по полю — переливы-роса.

И трава-мурава вдаль манит.
Брошу всё, уйду в нить, да небрит
зарасту своей волоснёй,
а кикимора и водяной
станут ми роднёй.

Превращусь я сам в Лешака,
украду Марьяну, будет моя!
Зарастёт и молодая волоснёй,
станет паклею трясти, а не косой.

Не посмотрит для неё бар, купец.
Стану детям я её — строг пахан.
Побегут ребятки по полю!

А свою семью я сам отмою,
заплету по всем статьям косы, сбрею морды,
и прям к тёще ко двору:
— Мам, плита откройте,
вот ваш зять-молодец,
вот ваши внуки-правнуки!

«Где ж были вы?»
— Ай, в лесу не знали скуки! —
и пойдёт откалывать жена,
да спляшет тёща,
ну а тесть-холодец и того сильнее!

* * *
Вишь, бог Перун, где счастье-то бывает,
в некоторых случаях из леса Чёрт тебе моргает.
А ты коси, косец, никак не зная горя.
Постучись-ка в дверь, авось откроют!

Гневное состояние

Не гневи ты мою душу,
я нагневался, я намаялся
и возьми белый свет опечалился.
Я весь белый свет ненавижу просто так!
Всё черным-черно али я дурак?

Я во поле, в коня:
не ищи бел свет меня!
Да накину кольчугу,
оставлю в родных местах подругу
и до самой росы
кинусь, брошусь в басмачи:
пусть себе у ляха
надвое ряха!

Не гневите мою душу,
я эдак добр, что уж не слышал,
как кричали поперед зари
ляхов бабы: «Палачи!»

* * *
Добрый витязь, добрый шкапа,
добрый мир. И я влюблён
в добрый, добрый старый свет!
«А идеже новый?» Его нет.

Что ж ты, князь

Что твоя милость, князь-княжище,
смотришь за реку`?
Татарин что ль засим рыщет?
— Да что-то не пойму!

Верный борзый конь твой рыжий
даже не фырчит,
мордою бесстыжей
только лишь чуть-чуть хрипит,
замер, ждёт посыла:
к реке, к траве, к домашним пенатам?

Что ж за степью было,
то ли грохот-смертный бой?
Не шелохнётся княже:
вдруг забрезжат войска
и на пампа гулко ляжет
золотая орда!

Тишина за рекою,
пахнет ветром сырым
и с глубокой тоскою
разорвёт грозовым:
ай стенищею встанет
окладной дождь, дождище,
дождёк!

Скачи уж, князь, на пирище
до этого (времени весь не промок.

Князь Гвидон и корабли

Князь Гвидон в всё (до последней копейки мир влюблён,
в весь мир влюблён наш князь Гвидон!
А князю Гвидону жену бы влюблёну
в славного князя Гвидона.

Да не до жён, не до подруг:
корабли чужие одновременно
к нашей бухте приплывут.

«Ой не друг там, ой приставки не- друг.
Флаг весёлый, но не наш,
чёрно-снега) — это враж,
это враж или султан,
мож купеческий. А, Степан?»

— На торговый не похож,
да не видать же их рож.
«А пальнём, пущай боятся!»
— Кого и след простыл, Гвидон, вдруг торговаться?

Как же думу думать трудно,
княжья голова бедняжка:
«Ну давай их подпалим!»

— Смотри у меня, успеем в дым,
на дно успеем всех пустить.
Словно себе не навредить?

*
Вот и думай, князь Гвидон:
я стреляем или пьём?

А надо было жениться —
легче было б материться!

Ой люли, люли, люли,
плыли к бухте корабли.

Плывут лодочки

Плывут, плывут лодочки
числом морю синему,
а на лодочках корабельщики,
корабельщики красивые,
корабельщики статные,
мирные, невозвратные:
недостает им дороги домой
из-за моря синего,
с-за Индии далёкой.

Потонут, потонут кораблики
в море глубоком,
корабли мирные,
корабли торговые
везущие касса целковые,
а также ткани атласные
да серпы, молоты ясные.

С ураганом суда не спорили,
на бурю нету управы:
вдоль морю чёрному попешеходили
и на борт правый!

А дома мелкота да матери,
накрыты скатерти:
ждут мореходов,
тридцать планирование ждут и сорок
своих поморов.

Вот так и живём да мы с тобой, значит

Когда день на небе повиснет,
мужик надо гуслями свистнет,
и облака понесутся,
да куры перевернутся
с насиженного шеста,
выходит, пришла беда.

А как пришла, снаряжайся,
в поле иди, сражайся!
Я ж за тебя поплачем.
Вот так и живём мы, итак.

Что ни день, то горе;
что ни воробьиная ночь, то доля,
а доля у нас такая:
рожай ребят и гоняй их
точно по чистому, чистому полю,
пока мал — на волю,
а что подрос — воевати!

Дед не слезет с кровати,
бабка застрянет в печи,
сноха забудет про щи —
вот те приметы
к хмурому, хмурому лету,
сие войны начало.

А где наша не пропадала?
«Не пропало перстенек
милого моего. Сердечко
вдруг разболелось что-то.
Отстрел, охота, охота
с ним кувыркаться в сарае!»

Эх ты, вдовинка молодая,
спрячь свои мысли подальше.
Подрос уж чуть(-чуть) твой мальчик,
качай люлю и пой:
«Дом на лихо пустой,
ветер за окнами воет,
дверь никто без- откроет.»

Привычка — дело дурное

Дом не дом, голландка не печь,
так повелось, что негде лечь.
Подвинься, кобыла, дети прут,
в избу козочку ведут.
— Куда ж её? «Морозно, мамаша,
в сарае токо помирать!»

Коза, мать, дети, нет отца
(ушёл некогда по дрова),
некому и хату подправить.
— Сын скоро получи ноги встанет.

Скотина жалобно блеет,
печурка почти никак не греет,
замерзает в корыте вода.
Идите к чёрту, холода!
— По весне наново крышу покроем.
«Никто и не спорит», —
отвечает сынок толково.

Бычий лопнул пузырь: открыто
окно, и ставенька хлопает.
Мальчонка встаёт йес топает,
входную дверь открывает,
в хату мороз впускает.
Сестрёнка терпит, без- плачет,
(она взрослая, батрачит).

Прикрыл оконце, стало теплее.
Придёт весна-красна, повеселеет
крестьянская доля несчастная.
Баба спит безучастная
к их общему горю.
Умение — дело дурное!

Кони нынче дороги

Если б кобыла тебя далеко не любила,
её б во поле не было.
А когда скотина хозяина знает,
ведь она пашет и пашет, пахает!

Ежели конь во полище пашет,
так нет и домища краше:
жена сыта, накормлены дети
и родственнички кончено эти.

Но бывает, приходит беда,
от неё маловыгодный сбежишь никуда!
Гляди, прёт богатырская рать
да хочет кобылу ампутировать. Ant. дать:
«Почём, мужик, лошадь продашь?»

— Как же её отдашь?
Не принимая во внимание неё ложись, помирай!

Богатыри: «Да хоть в рай!
Знаешь, добре война
с ханом чужим, и беда
будет совсем большая,
разве ему родная
супруга твоя приглянётся!»

Мужичонка плачет, сдаётся:
— Ой ли? забирай и меня в своё войско!

«Это по нашему!» Резво
от мужиков деревню избавили,
к своим же кобылам приставили,
и точно по заморскому хану ратью!

А поля не ждут, их ломать хребтину бы!
Бабы сами себя запрягут
и пойдут, пойдут, пойдут…

«Чего бабоньки отлично без кобылы?»
— Нынче кони дороги были!

Царь кубанец, царица казачка

Небеса обетованные, повесть дивная:
деревянный кибитка, земля неглинная,
соха, метла и уздечка,
корова, свинья а то как же речка.

Кобыла совесть забыла — пляшет,
петух крылами с забора машет,
сука пошла до кота,
сижу на завалинке я.

Солнце играет.
Баба не знает
какой я ей приготовил подарок:
там вслед сараем
стоймя стоит трон резной.

«Не садись, половина (дражайшая), не, постой!
Одень нарядное платье
да ленту атласную
вплети в золотую косу`,
данный) момент садись. Пусть не скосит
нас бог запорожский!
Твоя милость царица, я царь литовский!»

— Ну и дурак же ты у меня, Кондрашка!
Зря время потратил, —
вздохнула Оксана,
но исполнила, как муж сказал ей.

Совершив обряд,
я был рад:
«Ну смотри, теперь мы под защитой великой!»

Бог с неба безгласный
смотрел, не глядя:
«Ну и дурак ты, Кондратий!»

*
Небесный купол обетованные, повесть дивная:
деревянный дом, земля неглинная,
уран, рай и поля плодородные.
Гуляй, казак с царской мордою!

Монахиня влюбился

От добра добра не ищут.
— Ты неизмеримо? «Где ветер свищет,
и ломает паруса
лишь вода, водичка, вода!»

— Не туда тебе, рыбак,
хлипковата лодка неизвестно зачем.
«Я плыву, ты не мешай,
корабеле ходу дай!»

Неведомо зачем монах сам с собой разговаривал
и от брега родного отчаливал:
безлюдный (=малолюдный) за рыбой он в путь пустился,
к нему в голову чертяка просился.

«Видно что-то не так», —
начал ((крепкую) думу монах.
А захотелось служке божьему счастья:
влюбился он, во несчастье.

И другого пути не нашёл,
как в лодочку прыг и трогай,
погрёб, трусливо сбегая:
«Нельзя мне!» — Не понимаю!

Через добра добра не ищут.
Но ветра во биополе свищут,
и ломает паруса
лишь сама свята душа.

Рани Турандот

А царица Турандот
в замке краденом живёт,
в замке краденом живёт,
вполголоса песенки поёт
про Русь да про мать:
ни достичь, ни доскакать!

А царицу Турандот
Сулейман в поход зовёт,
Сулейман в странствие зовёт,
да в поход совсем не тот:
не поперед белой Руси,
а до чуждой земли.

А царица Турандот
в оный поход и не идёт,
не идёт в поход царица,
в замке хочет материться!

В замке краденом живёт
бела девойка Турандот.
Краденая дева
не пила, не ела,
маловыгодный ела, не пила,
пока не затошнило.

Стало моментально ясно:
живём мы не напрасно,
не напрасно да мы с тобой живём,
скоро ляльку понесём
на показ всему дворцу
будто Сулейманчику отцу!

Ой ты, дева-девица
турандотская гера,
жизнью своей краденой
помни отца с матерью.

Но своим дочерям
ни следовать что не отвечай
где их предки живут.
Сулейманки маловыгодный поймут!

Сулейманки не поймут,
они сердцем своим туточки,
на персидских берегах,
и серёженьки в ушах
весело поблёскивают
каменьями заморскими!

Безвыгодный плачь горько, мать,
дочерям не пропадать:
отдадут их замуж поодаль за море,
не увидишь их боле.

Эх, правительница Турандот
в замке краденом живёт,
в замке краденом живёт,
песни русские поёт
о доме, о хлебе,
о краях, идеже ей не быть.

Царь и кобзарь

Не забудем, невыгодный забудем,
не забудем, не простим!
В нашем городе гуляет
самый первый господин —
это царь-государь.

А ты, нищий кобзарь,
никак не стой, уходи,
у тебя на пути
одни беды и тюрьма.
Плюнь, коль я не права!

Гой еси, нееврей еси,
перевелись на Руси
все законные дела.
Плюй невыгодный плюй, а я права.

Не забудем, не забудем,
не забудем, невыгодный простим:
в нашем городе прижился
самый главный господин —
сие царь горох,
царь горох-чертополох!

А ты, кобзарь,
хочешь сядь, а хочешь вдарь
согласно своей больной судьбе,
у тебя дыра везде.

Эх, кобзарь-кобзарёк,
тебя правитель уволок
в самый дальний уголок,
посадил под замок.

И ноне ты посиди,
пока пляшут короли,
пока пир пожалуйста горой,
хочешь ляг, а хочешь стой
под дыбой, дыбой,
лещадь двумя, а не одной!

А певцу герою
плохо под дыбою:
и ни ойкнуть, ни расслабиться.
Как же дальше своё гнуть?

Не забудем, отнюдь не забудем,
не забудем, не простим!
Как мы пели, таково петь будем.
Беды в песни воплотим!

А храмы залижут приманка раны

Храмы, храмы, храмы,
храмы — золочёны купола.
Московия ходила с жопой сраной,
но на храмы медь несла!

Охраняем храмы, храмы,
храмы — белая головка стена.
Зализав военны раны,
возведёт храм голытьба!

Ветеран, древний спит князь-город,
дремлет мёртвый Киев-мириады.
Хуже нету той неволи —
церкви битые стоят!

Апанасу игумену
бог миловал плоше той беды:
половецкие зверины
все иконочки сожгли!

Сел и плачет. — Деда, в чем дело? ты?
«Ничё, детонька, иди.»
Дед ты, древний Апанасий,
муку внуку расскажи!

Хатенка цела, бабка ждёт,
муженёк всё не идёт.
Целил, метил в летах дед,
руки-крюки: «Нож нейдёт!»

Ты не плачь, никак не рыдай,
лежи на печке, дни считай.
Придут хлопцы, засучив рукава
и иконы, образа
вырежут, раскрасят,
развесят — требище украсят!

Заблестит церква, засияет,
мало ей будет, добавят:
возьми позолоту скинутся
и дальше двинутся
Русь отстраивать!

Не приходится жинку расстраивать,
дед Панас,
война не про нас,
относительно нас пир горой!

Иди в огородик свой,
там понималка сиднем сидит,
на тебя страшенно глядит:
срывай ещё бы ешь,
пока рот свеж.

А храмы, храмы, храмы,
залижут близкие раны,
и колокольный звон:
«Динь-дон, динь-дон, динь-Танаис!»

Молодой да старый дурак

Молодой дурак и старый юродивец.
А на родной земле да всё не так:
сверху родной земле — не косари,
на родной земле — гнилье, пустыри.

Молодому дураку, ой, не терпится
на плита залезть, с мамкой встретиться.

А у старого свербит,
душа горечью футляр:
«Земля чё спит, не шевелится?
Аль не ведущий я? Где ж метелица,
где метелица, что поднимет бой,
а чисто поднимет бой, так пойдём со мной!» —
орёт дедок, надрывается.

Однако спит земля, не просыпается,
а ковыль степной жизнью мается,
и соль на небушке светит:
«Идите оба домой, там приветят.»

Псу ты, Анечка

На востоке нет пороков,
на востоке только лишь медь.
У восточного порога
бабам жить иль умереть?

Открывай рот, шах-падишах,
коль с тобою сегодня аллах!
Заводи невесту, надевай чадру:
«К мамке с папкой безлюдный (=малолюдный) верну!»

*
И кому какое дело,
откуда птица залетела?
Его корабли
её привезли.
Симпатия горда, как три кита,
и нация у ней не та.

— Далеко не умею я, шах, поклоняться!
«А что ты там прячешь?»
— Пяльцы.
«Я тебя сделаю знатной.»
— Заколю себя сталью булатной,
буде ты сделаешь шаг!
Конечно же, сделал шаг монарх.

*
Нехорошо ты, Анечка, поступила,
на руках жениха шайтан спустила:
— А знаешь какие у нас лошадки,
как муравушка гладки!

Идеже-то во поле кони скачут,
по дщери родаки плачут,
турецкий шах матерится.

А между небом, землёй рубеж (переходной)
открывает ворота:
«Зря ты, Аня, к нам пришла,
может, почто-нибудь да получилось,
глядишь и в чужого «коня» бы влюбилась.»

Расскажи нам, белоголовый вед

— То ли царь ты, то ли вед.
Как много, сколько тебе лет?
И ни спрашивать ужо,
сам мало-: неграмотный помнишь? Хорошо.
«Ничего хорошего!»

— Доколе войны нам выносить?
«Жизнь без того сложная:
сложим год, сложим неудовлетворительно,
не осталось ни шиша!»

— Так какой, скажи, твоя милость вед,
коль не знаешь сколько лет
осталось стоять до мира?

«Мир. Такое было? —
призадумался наш старикан. —
Жили в мире или нет,
сколько войн идёт в миру?
В гроб (глядеть стал я, не пойму.
Нет, не вижу сквозь века!»

И печальные антресоль
собирались в бой, бой
через бабий вой, вой
уходили очень —
в соседне поле. Глубоко
зарывались в землю-мать
(оборона) и приставки не- встать!

А кто не встал,
того поднял
старый, (белый, старый вед.
Похоронит или нет?

Да куда ж возлюбленный денется:
проживёт ещё сто лет, не изменится!
Закидает всех землёй:
«Спи, тэн!» Песню пой
о языческих богах.
Старый вед сидит в ушах
и считает нам лета:
«Раз и два, и два, и два…»

— Так сколько предварительно мира осталось?
«Лишь бы Русь не сломалась,
а весь остальное неважно:
отмоем, грехи не сажа!»

Чернокнижник

Кудесник, чернокнижник,
отворяя дверь веков,
он из книжек, дьявол из книжек
время черпает своё.

Чёрный старец маловыгодный стареет,
вечный пленник не сердит,
он в своих оковах книжных
уж тыщу лет сидит:
за листом листы листает,
шепчет в бороду словоблудие.

Всё на свете старец знает,
но не скажет ни в жизнь,
что на небе зла немало,
на земле его полноте.
Рвёт листки он и кидает:
клёна, липы — всё в одинаковой степени.

У костра огонь играет,
чёрной ночью звёзды спят.
Маг что-то знает,
его волки сторожат.

Совы ухают кощунственно,
ворон карчет, ночь прошла.
Губы старые сварливо:
«Ещё годика бы неуд!»

Два и десять лет пройдёт,
его жизнь не заберёт
Копец — прохожая старушка,
чернокнижнику подружка.

Чернокнижник, чернокнижник,
отворяя калитка веков,
он измучил свои книжки:
листы плачут ото оков.

Переплёты, переплёты,
судьбы переплетены.
На которой твоя милость странице?
Не расскажет и не жди!

Смысла нет в листанье ветхом,
возлюбленный хотел бы умереть.
Но что вечно, то заветно,
сто веков опять-таки терпеть!

Чернокнижник, чернокнижник,
чёрна, чёрна голова:
«Сколько но прочёл я книжек?» —
бел-белы его слова.

Ой твоя милость, пан Гайдук

Ой ты, пан Гайдук, ты слабо идёшь,
куда идёшь, куда крест несёшь:
толь к поклонной удар,
а то ли по ветру?
Чего дом родной тебе
стрела-змея не по нутру?

Может, турка ты погнал,
чи Мамая безграмотный застал,
али варвара пытал
или до смерти устал?
Лакей-Гайдучок,
старый, сирый мужичок
на младом коне,
скачи скорей кайфовый двор ко мне!

Я паночка-панова
по имени Панюша.
Не гляди, что я с Руси,
я со старой повести,
я изо древних времён.

Мы про Украину споём:
«Эй-ей-ей, держи Руси
были, были волости:
раз — киевская Русь,
плохо — киевская Русь,
три — Киев стольный град,
четыре — Харьков избитый брат
и князь Владимир
владеет миром!

Ну что, берёшь меня в жёны?»
— Белоголовый я, обожжённый! —
развернулся и пошёл,
крест воткнул и отошёл.

А я поплакала
и с Саратова
нашла себя великана
Михайло чудака, буяна.

А когда родила,
то спела песнь относительно Гайдука:
«Ой люли, люли, люли,
по свету ходят мужики
ни себя, ни людям.
Расти, мой сын. Забудем.»

Десятый военнослужащий

Не просилась я за Русь стоять — плакала.
И берёзонька заседатель мне: «Жалкая!»

Жалкая я, горемычная,
к горю, беде непривычная.

А если надо, так разойдусь:
с врагом-мужиком подерусь!

Дралась я с мужиком да что ты билась,
вскоре дитё народилось.

Вот сижу у люли и плачу:
«Сколько впору же уже, десятый мальчик!»

Десятый мальчик войнам в какие-нибудь полгода нужный,
на погибель косяками ходить дружно.

Мне бы девочку, чтоб (навзрыд) не устала
обо мне: «Родная моя мама!»

Играй предварительно племени

Луна над лесом плясала.
Ты диким зверям играла,
играла с ними и пела
о часть, как спрятаться не успела
не от лесного животного,
а через мужчины голодного.

Не успела спрятаться, жди приплода —
продолжения рода.

Подобие вырастает в племя.
Племя, проходит время,
превращается в города,
а города — чуть было не государство.

Государство — большое царство
маленького народа,
где большое глагол Свобода
уже никому не ведомо.

А ты живи, мало-: неграмотный зная заведомо,
что твой будущий человечек
этот общество не излечит,
не высушит наши слёзы.

Он булыжник на камень сложит
и выстроит замок-башню,
засеет пшеницей пашню
несомненно войной пойдёт на соседа:
племя на племя! К лету
серп луны так сказочно пляшет!
А баба не дура — ляжет.

Песнь охотника молодого

Уточки ваша милость серые, уточки перелётные,
вы зачем боками жирными трясёте,
богатырю отдыхать не даёте,
боками жирными трясёте,
спать никому безлюдный (=малолюдный) даёте:
трясёте раз, трясёте два, трясёте три.

Шестнадцать мрамор я вас понесу домой те
и скажу: «Нате да кушайте,
принимайте гостя дорогого,
и хана что у меня с собой, ни крадено,
ни воровано, а луком, стрелою добыто
и… Практически нет, не раздадено,
а супружнице милой принесшено,
на надворье, на хозяйство кинуто,
во котлах кипучих уварено,
дитяткам малым скормлено!»

* * *

Манером) гордился охотник добычею,
домой идучи, напеваючи,
озорною жизнью запросто.
А тяжкие времена надвигались,
серые тучи сгущались.

Да автор других времён и не помнили.
Лишь в недолгие перемирия
песни хвалебные пели
а то как же уху из утищей ели.

Баю-бай, засыпай,
будущее рано вставать,
щит да меч поднимать!

Ай твоя милость, охотник молодой

Ой ты, охотник молодой да с курами ложиться состарившийся,
серых уточек настрелявшийся,
сидишь и дума в ум нейдёт,
размышление в ум нейдёт, отчего же так?

«От того совершенно так, что больно молод я,
больно молод я, аж буркалы болят,
больно глазонькам, у меня семья
ай поганая: тридцатка три сына неженатые,
тридцать три дщери не замужние,
а женка одна да беременна,
ой беременна моим племенем!»

Неведомо зачем ты пой да пляши, что сыны хороши,
чего сыны хороши, а дщери красавицы,
дщери красавицы. Нельзя тёта стариться,
нельзя стариться, нельзя морщиться,
золота борода пес с ним топорщится!

«Дык побелела борода раньше времени,
разнобой изволь пешком в нашем племени:
то сын народится, то доня;
а надо сын, сын, сын, потом дочь, дочь, доня.»

Ох и старый ты дурак,
да и всё ж тебе безвыгодный так,
отстрелялся — молодец,
домой иди уж наконец
также корми свою семью —
вари из утищей уху,
а ведь молодость пройдёт,
ведь старым баба не даёт!

Я в молчанку играла в двойном размере

Не берут меня ни пуля, ни ворог,
ни царские целовки,
а десять детей мне надули
парни хорошие. Творог
поспевает в погребе, ляжет
в стол сыром пахнущим, жрите!

Я в молчанку играла дважды,
а в данный момент говорю: «Берите
всё что есть у меня — стол и хату,
а как же спалите дотла! Брюхата
я отродьем плохим, не нашим:
маловыгодный былиною рот был украшен
у насильника басурмана.
Что твоя милость там говоришь мне, мама?»

Я в молчанку играла дважды
и кровный рот зашивала ниткой,
но мать, сговорясь с соседкой,
велела играть в молчанку мне трижды.

Гуляй, последний гренландский буян

Ой гуляй, рыбник, гуляй,
того глядишь и будет рай!
Пей пиво, рыжеватенький,
ты в Гренландии самый бесстыжий:
забудешь ты родную матка,
тебе скоро отплывать
от зимы лютой,
от метели утесистый.
Смейся, морячок, гуляй,
сельдь в море есть, а значит — обетованная земля!

Нет на белый свет обиды,
мор не в видимо-невидимо, с судьбой квиты.
Мор не в море, а на суше.
Твоя милость селёдку, дружок, кушай.

Пой, мореход, гуляй,
в море синее уплывай!
В эту пору пиво рекой,
на душе покой,
на душе камора, горячо тело.
А что ж ты, земля, хотела?

Кости последних островитян
с удовольствием вымоет океан,
а твоя милость прости, прощай
последний гренландский буян,
ждут тебя новые океаны,
владенья германии и скандинавии
да новые, новые войны!
Земля стерпит, земле невыгодный больно.

Варвар из Гренландии

Варвар из далёкой Гренландии,
симпатия не помнит откуда он родом,
по земле германской дьявол ходит
год за годом, год за годом,
крича песни
о какой-то земле неизвестной.

Но он железно помнит:
его род самый древний,
он знает приемы
всех диких животных,
никогда не будет голодным,
маловыгодный даст в обиду жену да дочку.

И знает точно,
в чем дело? Европа была другая,
пока они ни пришли. Слагает
какие-ведь странные он предания:
будто бы род их в изгнании.

Нисколько, ничего, воин северных рун,
за тобою несут
твои флаги —
гренландо-германские стяги,
с которых было лишь горе.
Но это другая событие.

Короли, капуста и пусто

На каждого короля
найдётся кочень капусты.
Где король, а где я?
Чтоб ему было ни живой души!

Пусто королю от закуски,
пусто королю от питья,
ни одной живой души королю на Эльбрусе,
пуста и тирания.

Порубит вилок капусты
стольник повар мечом,
щей навалит наваристых, вкусных,
ест венценосец. Горячо!

Горячо не во рту, а на сердце,
с запалом потому что горит,
горит от крови, от подметать,
горит потому что болит.

Болит ни мука, ни ответственность,
болит сама голова,
потому как о королях повесть
у народа, ох, ровно права!

Нелюбим, оплёван, осмеян.
«Почему? Я хорош собой!
(шипит змеепитомник гадов)
Ну и ладно, зато он мной!» —
королю по-над капустой пусто,
еда застряла в пути.

Небо в клеточку,
кактусов кустик
полил щами:
колючкой цвети!

Русь замысловатая

  • 10.04.2017 11:32

4502

Золотые дали

Золотые, безбрежные дали,
автор этих строк таких никогда не встречали.

Мы их никогда и малограмотный встретим,
но в блокноте ручкой отметим:
мы тут без- бывали и тут,
а здесь нас вовсе не ждут.

Будто? и ладно, к чему нам дали,
что мы в них без- видали?

Если заду тепло на печке,
а за окном психиатрическая больница,
да на лавочке бабки
и у каждой по хатке.

Давай чего ещё в жизни надо?
Кричим хором: — Большую зарплату!

Масленицы ёбаный

Войны многие мы видали
в поле, как проклятые, пахали.
Так масленицы такой
не видал даже конь боевой!

Во ты на неё посмотри,
и каким боком на неё безлюдный (=малолюдный) смотри,
нет румяней да краше,
даже наша обрученка Глаша
не сравнится с такой красотищей!

Ты кушай, кушай блинище
верно давай скорее ответ:
люба тебе масленица аль в закромах?
Если люба, ешь ещё.

А ежели нет, то пошто
туточки околачиваешься без дела?
Жри, пока я блины все безвыгодный съела,
не поела, не покусала.
Вишь, пеку и пеку. Ми всё мало!

Масленичная неделя

Всю масленичную неделю
я блины, оладьи ела.
Их с лишком есть я не могу,
пирожочков напеку.
Напекла я пирожков,
муженек пришёл. «Ну будь здоров!»

Полетели пирожки, ой, получай улицу,
а за ними жена — мужик хмурится!

Вот стою, раздаю пироги: «Все получайте,
и меня с собой заберите,
я баба брошенка-кулинарушка,
напеку кулебяк, сварю отварушку,
а ваша милость как выпьете отвар, помолодеете —
вспомнить имечко своё приставки не- сумеете!»

Эх, масленица-раскрасавица,
что ж ты делаешь с людьми, самой нравится?

Масленая неделя к нам идёт

Собирайся народ,
масленица к нам идёт,
вверх задом сразу прёт,
кверху задом сразу прёт
истинно по-русски орёт:
«Ты пеки, но не спали
лепешка румяный в печи,
не сожги его, не сглазь,
да что ты и сам с печурки слазь,
слазь и жри блины горой,
пусть будет так ротище свой открой,
а я туда закину
твою больную спину,
его больную попу,
тама же и Европу!»

Блинок для касатика

Съешь блинок, ирис,
будешь мне, как братик;
стану я тебе сестрой.

Зев пошире открой,
рот открой, не закрывай,
может, влезет хлеб!
Ну а если влезет два,
то замуж за тебя б пошла!

И далеко не смотри сердито,
я те не «Лолита»,
а как дам посередине глаз,
сразу женишься на нас!

Ой, касатик-косец,
пойдёшь аль как не бывало, под венец?
Я те не сестрёнка,
ты тоже никак не мальчонка:
сорок лет — уже большой,
почти дед. Молчу родственник!

Ты ешь блинок да слушай:
будем жить то ли дело,
как замуж за меня пойдёшь.
Напутала, ядрёна площица!

Сожжение масленицы

Говорило нам ярило:
«Не болтайте языком!»
Говорило ми ярило:
«Тебя запросто сожжём!»
На ярило ведь неважный (=маловажный) накинешь узду,
я сижу в сторонке и жду,
чтоб дорогое ярило
меня вечным огнём накрыло:
«Гори, гори авторитетно,
моя ты Худоярка,
гори, гори страстно,
ведь физиономия твой распрекрасный
вовсе и не на беду
с собою в бесконечность унесу!»

Горю, горю, догораю
и свято ведь знаю:
я одна была такая
с рожденья, яко ли, неземная.

Российские поля

А российские поля,
говорят, сошли с ума:
покатились стога,
докатились после гумна,
встали колом и стоят,
вкатываться не хотят.

Ты да я нагоним на них
престрашнейший дедов чих:
чих, чиханье, чих!
Поплюём ещё на них
и поставим в угол.
Ужель где вы там, ворюги?

А ворюги как придут,
ты да я уж будем тут как тут:
их в мешок и держи кол!

Бабы будут плакать,
плакать, плакать, горевать,
фураж во поле сажать:
«Ты расти, подрастай
наш бесноватый урожай!»

Песня плакательная

Поле:
«Ты не тронь меня, ерунда,
я полюшко чистое,
весной отдам колосья зернистые,
а летом налью их соком
и вздохну со спокойной совестью с покосом.»

Мужики:
— Скосим, намолотим и снова засеем,
едим доходы, никогда не болеем!
А ты плачь, мурава, не плачь,
точно по полям снова ходит палач:
то война, то зарез, то горе —
для всего государства неволя!
Что ж твоя милость, трава, не плачешь:
спишь иль ничего не значат
исполнение) тебя людские покосы?
Тебе наши слёзы — что росы.

Бабы:
— Половина мрёт, а полюшку всё привольно,
ведь когда крестьянину очень,
полю чистому не накладно:
лишь бы к осени неважный (=маловажный) сгореть и ладно.

Опять поле:
«Завали меня, зимушка, снегом покрепче,
ми и спать одной будет полегче.
А под кем бы твоя милость, Русь, ни лежала,
тому всегда будет мало
и полей, и хлебов и горя.
Во такая История.»

Дурная кобыла, дурные и мы

— Куда твоя милость, кобыла?
«За счастьем ходила!»
— Счастье нашла?

«Не нашла, так блудила
в лесу дремучем:
всяких барьеров круче
снега лежали.
И я приставки не- бежала,
а как то странно передвигалась —
мне и миля далеко не давалась.»

— Для дурной кобылы
и снег в лесу — удила!
Охота вам тебе счастье, дура?
«Для фигу, для фигу, к фигуры».

— А зачем же ты в лес попёрлась?
«Да в домашних условиях всё как-то притёрлось».
— Отчего ж не по тропке, а в чащу?

«Где стальной путь, там воз обрящешь.
Эх, достало всё, братцы!
Раздолье вольная, здрасьте».

— Ну здравствуй, волюшка,
и нам на печаль.
Мы ведь тоже не скачем,
а царь нагрузит, бесцельно плачем,
но тянем-потянем лямку.
Ты права, что в порядке вещей в снег иль на санки!

Перед свадьбой

Мать в области-матерному ругалась.
Смеркалось.
А отец господином сидит,
как драпируясь в (тогу и дел ему нет,
что донька уже большая.
Все родня провожает
замуж.
Пора уж!
Коса-краса, вагранка побелёна.
Настасья влюблённа
в соседа Васютку,
он тута.
«А неужели пошёл!» — семья отгоняет,
пущай не узнает
како возьми невесте платье.
Атласное. Не порвать бы!

Суета, работа, бормотуха.
«На здоровье, дивчуха!» —
пьёт родной дядька.
А реглан
самое расшитое
и сердце у нас молодое.
Впереди дом и семеро дочек.
Маловыгодный хочешь?
Не хочет, видно и тятя
тебя отдавати
в долголетие замужню.
А что делать-то? Нужно!

Старый башмачник

Словно молчишь ты, старый башмачник,
рассказывай, как «башмаки пилят»
короли и до сих пор те, кто там были,
они про тебя забыли,
а тебе впредь до них нет и дела.

И я вроде б хотела,
да забыла а-то:
что-то да я не успела,
видимо, подремонтировать башмачок.

Да конечно, башмачник,
я всё понимаю уже:
оный кто молчит, тот знает
сколько «гвоздей в башмаках»
у трудового народа!

Скажем куй свои лапти, башмачник,
а я подкую стишок.

Ведь короли мордастые
хотят и хотят опять
молчаливых башмачников скорбных,
сильной боли в моей спине,
снов людей ахти горьких
и в их башмаках камней!

Обида и хоровод

Нас войнами обидели,
нам дали три рубля
получи храмы и обители.
Обида не прошла.

Не прошло мировое злоключение,
не прошло и «голым по полю»,
не прошла покосевшая халупа.

Не ушли мужики в заплатах,
а сели и ждут чего-ведь:
когда кончатся все заботы
или войны сгинут с планеты
отлично детям раздарят конфеты.

И закружится хоровод
весёлый такой и соврёт:
«Всё четыре, ребята
красивые стоят хаты,
но голым по полю невыгодный нужно!»

А мы подпоём ему дружно:
— Нет, нас шишка на ровном месте не обидел,
потому как никто не видел
слёз с глаз наших красных.
Тебе не люб хоровод? Без пути (будить Ивана)!

Казачья вольная

Казачок-дурачок
посмотрел на мой бок,
плюнул, дунул в кулачок
и сказал: «Беда моя,
будешь твоя милость моя жена!»

Мужичок-казачок,
бедный, мелкий дурачок,
неважный (=маловажный) простила я ему
«беду мою», а посему
топнула я ножкой,
брякнула серёжкой:
«Не буду я твоей женой,
коли ты весь не такой:
ни хорош, ни пригож
и в чёрта похож»! —
развернулась и ушла.

А родня меня нашла
в его но хате и разуту.
Нет, любить я вас не буду,
дорогая родня,
если вы ищите меня!

*
Ай, курлы, курлы, курлы,
любы были казаки
курам алло казачкам.
А я пузо спрячу,
не смотрите вы туда —
малограмотный сглазьте, люди, казака!

Матушка Русь

Как у матушки Руси
не более чем тридцать два пути:
путь налево — сразу в гроб,
вольт направо — это бог,
путь вперёд — прямо в рай,
в макрокосм — новый век встречай!

Остальные же пути
мимо норовят перестать:
первый путь —
куда-нибудь,
путь второй —
в мир исключительный,
а на третьем, как всегда,
светит лишь одна квазар.

Вот по этому пути
и пытаюсь я пройти.
Попытка невыгодный пытка,
но милёнок мой с улыбкой
смотрит на деятельность:
стану ль я красивее?

Нет, мой хороший,
я не стану строже,
я далеко не стану младше
и не буду краше.

Но звезду свою младую,
делать за скольких и Родину родную,
я не выпущу из рук,
хоть руби меня, в духе сук!

Потому как на пути
три несчастья, три беды
и одно большое злоключение —
ты не любишь меня боле!

А кто милёнок моего дурной?
Догадайся сам, родной.

Женитьба Ерофея

Дураки и дороги
соответственно России убогой
стелются, едут, идут.

Вот колдобина на) этом месте,
а в колдобине колесо.
«Эко тебя занесло!»
Занесло телегу,
а в телеге лес (дровяной).

И это ещё не беда,
а беда была такова:
дурачок в лавочке
шепчет в ушко дамочке.
И ни гроша, ни грошика
у паренька Ерошеньки.

Ахти, Ерошка, Ерофей
ты у мамки — дуралей,
ты у тятьки — безнадежный
и у бабки — просто так.
А у девочки Анюточки —
самый, самый лучшенький!

А у её маменьки —
твоя милость ни то и ни сё,
а у её папеньки —
прощелыга видишь и всё.
Лишь у деда дурака
ты — Ерошкапрямбяда!

* * *
Ой люли, люли, люли,
прилетели к нам гули,
сели у дороги:
«Какой мешок убогий,
нет, нет, тут зерна,
улетим со двора»! —
крыльями размахались
так точно у нас остались.

* * *
У дороги колесо:
«Прикрути, Иван, его
да что ты дрова не растряси,
цело к хате привези!»

А у хаты, у ворот
гульба, деревянная (5 лет) идёт:
женят сына-дурака!

— Ерофей, поди сюда.
Твоя милость, сынок, уже большой,
с бабой сладишь не с одной,
так узнаю чё — прибью,
я невестушку люблю! —
наставлял сына папаша.

Но Ерофей наш — молодец:
— А я чё, а я ничё,
я не делал туда-сюда,
я ни промах, ни дурак,
я, батяня, просто так.»

* * *
Эх дураки, дороги
вдоль Руси убогой
как кати-катили…
И кого б мы ни любили,
пишущий эти строки не вдарили ни разу
в грязь лицом!
— И я о том!

Ой люли, люли, люли,
летите к барину, гули.
Никак не мешайте курям
шастать по чужим дворам!

Праздник-шалопай

Весело, весело людям:
«Поэт, мы тебя не забудем,
во всяком случае наши красивые лица
ты увековечишь. Влюбиться
нам в свой черед, наверное, стоит!»

Ветер на острове спорит
с таким разноцветным народом:
«Хороводом его, хороводом!»

Собирай да н лови эти лица,
им тоже охота влюбиться
и оглашать солнцу:
«Город любимый стоит
миллиона наших улыбок!»

Досада берет, солнечный день был хлипок
на Сахалине, он тучей
накроет мирадж. Но люди,
привыкшие к бурям и ветру:
«С приветом! (кричат) С приветом»!

Как бы то ни было по улицам праздник гуляет,
он просто проказник. Устанут
кошки греховодничать по крышам:
«Слышим вопли мы ваши, слышим.»

Любите ли ваш брат Россию? — спрашивать меня стали

Чужие, далёкие страны
манят изо телевизора:
зовут и зовут, наверное.

Да я бы, конечно, поехала
(равно как другие хорошие девочки)
и хохотала весело,
вернувшись домой с Турции.

И говорила, может быть,
что Египет и Черногория
предпочтительнее намного Родины,
ведь там такие акации,
на вселенная большой похожие!

Но мой удел (без сомнения) —
сие дома у телевизора
сидеть и любить свою родину
на Сахалин похожую.
А денег кто в отсутствии потому что!
Вот такие дела.

А у нас всё в порядке

Коли родина пьёт и рыдает —
это ещё не беда,
оттого-то как нас окружают
леса, поля и луга!

Хуже, рано или поздно родины нет
или родина — зыбь и пески.
А у нас кончено в порядке:
море, реки, озёра, тиски.

Как сахалинцы впредь до Балтики плыли

«Балтика — это где?» —
спрашивали сахалинцы.
«Где-в таком случае, где-то, где-то, —
отвечал синий ястреб. —
Вас не доплыть.»

Сахалинцы кидались
в свой Татарский пролив и плыли:
брасом плыли и в размашку…
Ни Вотан не доплыл!

Жили зря

Было время, было времена,
было время — жили зря!
Жили зря, жили ни за что ни про что,
потому что без царя!
А теперь живём с царём.
Вишь, уже не зря помрём!

Сижу дома, не гуляю

С среди бела дня рожденья, Игорёк,
ты зачем в дом приволок
две чужие зубных щётки,
говоришь, будто для трещотки?

Ну и да, ну и конечно,
я ведь также с тобой честна:
сижу дома, не гуляю,
просто нацело прибираю!

Где невест ловили

Мы крестились у реки,
пришли наши мужики,
нас раздели вдребезги
и гоняли до утра
по заснеженной реке.
Кхе-кхе-кхе-кхе-кхе-кхе!

А болели наш брат все вместе.
Зато теперь мы им — невесты!

Считается

Говорят, в Москве кур давно не доили.
Говорят, в деревнях здорово не жили.
Говорят, деду моему всё по кривизна,
потому что на печи притаилась измена —
бабка конура покрывалом накрыла,
говорит: «Чтоб не дуло те, миленочек!»

Что дарить жене

Подарите жене шубу,
шубу подарите … двум!
А без шубы не будет ведь счастья.
И жена изумительный сне
имя станет шептать другое
(Егор, например). Чужое
бандаж у неё на пальце появится.
А какому мужу это понравится?

Предопределено такая

Прожила я в горе, прожила я в радостях
и в маленьких, маленьких гадостях
через своих лучших подруг.
Вот и думаю: может, это с мук
или судьба такая,
чтобы я опять была бобылка.

Влюбиться

Стала я замечать,
что старой себя называю:
безлюдно не хочу встречать,
провожать не хочу. Устало
с работы иду по мнению дворам.

Дождь, как слеза. Не спится:
мне будущие времена, вроде, к врачу
иль на старости лет влюбиться?

Бабушкины пироги

Наша дни — только держись!
И кто прожил эту жизнь, оный знает:
его не поломают ни ветры ни пурги,
ни бабушкины пироги!

Правда, чёрт его знает,
бабушкины пироги хоть кого поломают.

Был бы суп на плите

Я за родину Русь
больше думать безвыгодный боюсь!

Дум-думочек палата:
была бы чиста дом,
был бы борщ на плите
и хозяин на земле
да что ты пущай позлее —
быстрей я околею!

Афоризмы

«За кого твоя милость?»
— За всю великую Рассею,
за всю рассеянную Московия!
Нет, за неё я не радею —
беру кайло и в шахте бьюсь.

* * *

Твоя милость, Серёжа, с такой рожей
не ходил бы к нам: непригоже
целоваться при людях,
когда баба на сносях!

* * *

Безлюдный (=малолюдный) ходите, бабы, на тот свет,
там зачем-ведь выключили свет
и большие тянут провода
в никуда, в никуда, в никуда.

* * *

Да что вы (сказала я мрачно),
в жизни нашей неоднозначной
покушать хорошо — сие дело,
помыться, поспать.
Вот и жизнь пролетела.

* * *

А бабе Дусе я подливаем
всё время какого-то чаю,
она пьёт сие чай и хохочет —
ещё чаю такого же хочет!

* * *

Старая калоша съел бред на обед
и сказал: «Буду полпред!»
Бабушка съела тоже
и сказала: «Гоже,
стану я женой полпреда,
в доме кончайте больше бреда!»

* * *

Знает мама как с властью боротися:
посметь в лес по грибы и на кусты материтися.

* * *

— Вот такие конъюнктура, — сказала баба Маша. —
Что ни день, то я трендец краше!

* * *

Бабушки — это звёзды,
а дедушки — это бабушек отголоски.

* * *

В нежели бы баба любовника ни обвиняла —
ему всё один-другой!

* * *

Обещал Иван обещать —
народу правду всё вещать.

* * *

Мало-: неграмотный всё то золото, что блестит;
не все тетушка парни, что не воруют.

* * *

А у нас работяй на работяе сидит,
работяю в спину дышит.

* * *

Безлюдный (=малолюдный) наше это дело — кренделями разбрасываться.

* * *

Всё налажено — существование (бренное) любовью не изгажена.

Мужики и бабы

  • 02.04.2017 11:18

Бабью привереды я не отдам

Ах, какая я хорошая была:
на работе, в орбита, дома — всё сама!
Настирала, наготовила и в гроб,
лежу в сторону, жду: ну кто же заревёт?

Муж пришёл, нажрался, уходите спать,
дети и искать не стали мать.
Полежала, встала с гроба, побрела:
зайду в чащоба и сгину навсегда!

Кинутся меня искать, ан нет?
Любят меня, бабу, либо нет?
(Баба дура, баба дура, не дури!)
Я иду, а ровно по лицу бьют камыши.

Улеглась я в камышах. Нет, не проснусь.
А смежить очи мне не дают мошка и гнусь.
Плюнула, топиться я пошла.
(Посконщица дура!) Баба дура? Баба зла!

У болота села и сижу,
я невыгодный дурочка, топиться не хочу.
Осерчавшая на мужа, для детей,
поплелась я к дому поскорей.

— Почему ж не кинулись копаться?
«Хватит, мама, шляться, иди спать.»

Я к плите, беру сковороду.
Ой, кого забью, того забью:
«Ая-яй, ая-яй,
провожай и встречай
сестра родную у ворот!
(Видно, сковородка ум даёт!)
Как умру, далеко не кинетесь меня!
Мать у вас плохая, значит, да?»

Свистит сковорода соответственно головам.
Не просите, бабью дурь я не отдам!

С в дневное время Валентина

— С днём святого Валентина,
Валентина! «С Валентином!»
— Твоя милость свиней не покормила?
«Покормила, покормила.»
— А корову подоила?
«Подоила, подоила.»
— И кролей пересчитала?
«Наши до сей поры, чужих не крала.»
— Завтрак будет, Валентина?

«Будет еда тебе, милый,
поварёшкой по башке!
За что удар тако мне?
Пошёл вон, дурак плешивый,
старый, бутуз и ленивый,
пьющий, врущий и курящий,
а ещё кобель гулящий!
Поди зерна насыпь курям
и пройдись-ка по дворам,
мужики колют валежник,
лишь одна я у тебя:
сама — топор, сама в полень.
Скажем ложи голову на пень!»

Барыня-сударыня

Барыня-сударынька на войну ходила,
барыня-сударыня врагов дубиной била:
намахалась, наоралась, устала,
а по образу села отдохнуть, так не встала.

Опечалилась, пригорюнилась.
Едут танки в неё, на них плюнула,
да так плюнула, какими судьбами взорвались!
Мы танкистов искали. Не встречались?

Так лешего) же их искать, они пристроены:
в поле пашут, боронят наши воины!

А ховрячиха-сударыня в стороночке
насмехается стоит и нисколечки
о войне той озлобленный не жалеет:
ждёт когда «на нас конём»,
круглым счетом рожь посеем!

Кума куму не дала

Как куму кумушка не дала пирога,
не дала пирога, пожадничала,
пожадничала, повредничала,
открутилась, отвертелась, привередничала.

«Не крутись, доносчик, не ломайся,
а иди в кровать, раздевайся.
Разговаривать после будем,
идеже нагайка висит, не забудем!»

Разговоры, разговоры, разговоры спорятся:
— Который-то мне, куманёк, нездоровится,
нездоровится, голова болит,
вершина болит и в коленочке свербит! —
отказала кума
куму, вроде, на веки веков.

А нагайка висит, нагайке чешется,
соскочила с гвоздя и плещется:
до душе гуляет, по бабьей.

«А теперь в постель и оладьей!»
— В постелька так в постель, не спорю,
а оладьей сейчас сготовлю!

Смотри так куму кума не отказала,
а с постели как встала, выпекала
оладушки золотистые,
поджаристые отлично ребристые,
вкусные: — На здоровьице!
Пусть нагайка на стене успокоится.

Повествование любви, а то ли нелюбви

Рассказываю всё как было:
родилась я, из этого следует, училась,
не пила, никому не давала,
по тёмным дворам никак не гуляла,
любила папу и маму,
бабу Нюру, курицу, Ваню.

Гляди с Ваней беда и вышла.
Чужой он был, то лупить пришлый,
его во дворе невзлюбили:
не звали для праздники, били.

Я его пожалела,
накормила, помыла, одела
и нате себе женила.

Так и жили от мыла до мыла:
занятие, баня и дети,
а за детями не углядети!

Потом Ваню вусмерть побили
(в селе его не любили).
На моих руках симпатия и помер.
Собрала я детей и в город —
не простила селянам обиды.

В данный момент меня дома не видно:
я пью, гуляю, танцую,
в соответствии с кабакам пирую
и Ваню своего поминаю.
За что убили? Далеко не знаю.

А дети со школы в заводы,
нет мне сильнее заботы!
Сорок лет — совсем молодая,
весёлая, озорная,
в зубах, сиречь всегда, беломора.

Вот так бегала я от позора
к позору на волос) плохому —
нетрезвому, холостому.

Ты записывай, всё так и было:
матуха меня не простила,
отец в свинарнике умер;
а как вьюга на курицу дунул,
так и баба Нюра помёрла.

Собралась я, в деревню попёрла.
Приехала, села: — В родных местах!
Завели мы с мамкой корову
и ещё долго жили:
целый ряд ели, водку не пили.

Нас на праздники звали,
да мы лишь руками махали:
— Вы уж так точно-нибудь веселитесь,
сами с собой деритесь!

А мы на лавочку и после семечки,
две не пожившие девочки,
две молодящиеся старушки —
бездушные душечки душки.

(то) есть я бегала от счастья до счастья

Напрямую ни с кого не зависело счастье.
Был бы суд-суд, а «участие»
у завистников быстро найдётся.
Кто в моём случае разберётся?

Всегда хорошо у нас было:
дом, корова, свинья, кобыла,
и прозвище наше Силантьевы.
Род? Да ладно вам!

Не обижал меня муж ведь,
жили мы дружно,
но не было у нас деток,
и выше- Михалко забегал.

А бегал он по незамужним,
то бишь, дитё ему нужно.
Забрюхатили враз трое.
Теперь суд. Как понять такое?

На суде аминь ручищами машут!
Тятьки вилы на Мишку тащат:
«Порешаем (кричат) возьми месте!» —
каждый дочь свою тянет в невесты.

Надумала я утопиться
иль самогоном залиться,
однако плюнула, ждать решила — что будет,
с меня уже маловыгодный убудет.
Вот такая история приключилась.
Недолго мы разводились.

У Михайло новая была золотая (50 лет),
алиментов на две усадьбы,
и пересудов лет эдак в тридцать:
позор скороспелым девицам!

А в деревне осталась я виноватой:
с того, что не ходила брюхатой.
И мне пришлось съехать,
в другое селение уехать
под названием «строительство БАМа».

Там я была желанна.
Записалась я в коммунисты
и с листа нового исключительно
жизнь свою начинаю.

Знаю, счастье где-нибудь повстречаю,
все-таки оно ни от кого не зависит,
счастье с белого облачка виснет:
держи, молода покуда!

А молва, суды, пересуды,
где бы твоя милость ни была, догонят:
«Разведёнка, прям тут иль в вагоне?»

Точь в точь мы тётку Нюру крестили

А было всё так: бери крещение
принимали мы омовение:
тётку Нюру
с толстющей фигурой
посадили для лёд,
а она ни назад, ни вперёд.
— Прыгай, Нюра!
Та: «Не могу, во всяком случае, фигура
застряла в сугробе!»

— Эта дура всю прорубь угробит,
её нуждаться в баню,
хорошенько попарить,
чтобы сбросила сто кило,
гляди тогда и на дно!

В баню Нюра, вроде бы, хочет,
сидит в сугробе, хохочет.
— Тащите её в помывочную,
в (течение того времени волны нет приливочной
в нашей воде-океане!

«Волны в проруби безграмотный бывает,
там раки и щуки
от разной-всяческой скуки», —
Нюрка нечаянно испугалась,
с сугроба быстро поднялась.

А наши местны мужики
(равным образом ведь не дураки)
как её в прорубь закинут!
Христа помянут и выпьют
литра три самогона:
— И сколько я такой влюблённый
в морозы крутые крещенские?
— Да. Только бабы пойдем дюже мелкие!

Я разочарована в любови деревенской

Интересные мужчины —
тетенька, которые в кручине
не бывали никогда.
Я б за ними в такой мере пошла:
голая, раздетая,
колхозными заветами
вся, как шут (гороховый), скована.

Я разочарована
в любови деревенской.
Танец хочу венский
станцевать с поэтом злобным.

Хлопай, душа, хлопай
голодна пока что же.
Хочу чтоб принц бумажный
писал мне… Не напишешь?
Слышишь твоя милость, не слышишь?

Тётя Зоя и валенки

Тётя Зоя
ни с кем малограмотный спорит,
она сидит на завалинке,
латает зачем-в таком случае валенки,
но от латок её нет прока:
ото первого снегу потёкла
её прошлогодняя латка.
Ну и мирово.

А на улице вечер,
и полон скворечник
скворцами,
там деточки с мамой.
И сезон!
Жаль, Зоя, ты не раздета.

Забрось свои чесанки за забор,
может, припрётся Егор
на дармовщину:
спрячет свою личину,
дитё «надует».

«А оно нам надо?» — задует
тётя Зоюша сальную свечку,
проверит свои колечки.

И спать в одиночку завалится.
«Пущай даже хата развалится!» —
ей Егора чужого не надо,
ему и его жена рада.

* * *
А мы тоже слезем с завалинки,
подберём эти старые чесанки
и пойдём по-взрослому целоваться.
Не век же нам женихаться?

О томишко, как дети бабам надоели

Дети бабам надоели:
чертиков хотели, спать. Поели
и давай опять орать.
Так орут, что-нибудь не унять!

«Что же делать, как же существовать,
как о детях нам забыть?»

И придумали чудилку,
саму страшную страшилку:
малограмотный рожать детей и вовсе,
а родив, так сразу бросить!

И непристойно-поехало:
сто грехов нагрехали
и ещё немножко,
видала инда кошка!

Но недолго такое было,
Клавка с дедом согрешила,
родила — безграмотный отдаёт!

Собрались бабы на сход:
«Что делать с Клавкой,
ножом её либо — либо булавкой?»
Решили просто забить топором.

А Клавка прёт внаглую,
забралась на сцену
и орёт: «Где смену
брать ваш брат будете?
Сдохнете или скурвитесь!»

Говорила Клавка час,
а может, двушник. И сглаз
уходил потихоньку:
трезвели бабы, легонько
дитя того шлёпали.

И нравилось им! Ой, хлопали
глазищами непонятными:
«Что вслед порча такая отвратная
на наши головы навалилась?»

Вишь бабы очухались и влюбились
в самого распоследнего старика!
Он насилу живой. А я
к своему муженьку приеду уж скоро:
«Ну здравствуй,
самый родимый на всей планетище, Вова!»

Коты, бабы, мужики

Полюбили бабы мужиков,
так ненадолго. Котов,
оказалось, они больше любили:
ели, спали с ними и пили,
наподобие всегда, самогон,
но кончился даже он.

А когда напиток закончился,
то бабам с котами морочиться
стало неинтересно.
Пригорюнились наши невесты
и забили тревогу:
зовут мужиков сверху подмогу.

А те подевались куда-то:
то ли спились, в таком случае ли приятно
с другими девками время проводят.
Наши бабы зовут их, тетька не приходят.

Подозренье нахлынуло страшное:
с кошками мужики! Бумажками
обклеили шабаш заборы:
«Мы ждём мужиков, мы голые!»

Недолго предположение длилось.
Вдруг кошка в кота влюбилась.
Как нашла котищу — никак не знаем,
но туда увела всю стаю.

Вот кошки сейчас с котами.
Мужики ж, заскучав, верстали
объявление: «Мы свободные,
получите и распишитесь нас кто угодно!»
Плакатики на заборы развесили.
А по-под заборами встретили
наших женщин (те одинокие).

Мужики и бабы, залечив раны глубокие,
коротко думая, поженились.
Самогон зареклись пить. Простились
и с другими фантазиями.

Я в свою очередь больше не лапаю
свою кошку Маруську.
Вовку жду — у него уплетать игрушка.

Бабы и тоска вселенская

Жили-были бабы. Эдак себе жили,
ни хорошо и ни плохо:
никого в вознесенье не любили —
всё меньше мороки!

И в чёрную глядя вселенную,
ни о прошлом без- плакали, ни о настоящем,
а думали: «Мы наверное,
кинутые alias пропащие.»

А звёзды такие печальные,
ни в конце пути, ни в начале
«друзей баб» отродясь не видели:
девок бросили те или обидели?

Бабы ж играли в проказа,
перекладывали подушки
с пустого места на место.

«Чудесное слово Приданница!» —
вздыхали бабы и плакали,
да жизнь отмеряли знаками
в своём нелёгком пути:
надо идти, идти и идти…

Шли бабы подолгу,
прошли Енисей и Волгу,
вошли в Карибское море:
«Нет нам счастья, утонем!»

Тонули они в свой черед долго
(растолстели бабы), без толку
свои пышные чресла топили,
лишь веру в погибель убили.
Уселись на берегу, ждут:
при случае «друзья баб» приплывут?

Но лишь глупо бакланы кричали,
правда сирены на баб ворчали:
«Не ждите друзей, они с нами,
автор их к себе забрали
(эх, давно это было)
Ивана, Степана, Василя…»

И роспись имён наполнил
огромное море. «Помним
(шептали бабы) Ивана,
Степана, Емелю, Полкана…
Помним, а ну-ка отдайте,
немедля мужчин верстайте!»

И кинулись на сирен своим весом
(каждая сто кило), и бесы
покинули синее каспий:
сдохли сирены. Вскоре
на сушу вышли Иваны,
Степаны, Емели, Полканы…

И толстым бабам сказали: «Невесты,
хотя (бы) вес ваш нам интересен!»

А ко мне подошёл мои Вова:
«Ну здравствуй, моя корова,
поправилась ты безо меня,
пойдём вес сгонять!» Ну и я
побежала за ним, як баба.

Вдруг песня вселенская смолкла,
печальная такая песня.

«Мы новую сочиним, чудесней!» —
«друзья баб» разом сказали
и звёздами закидали
весело пляшущих женщин.
Это доля, ни больше, ни меньше!

Помирай хоть так

В качестве кого ты жил дурак, помирай хоть так!
Помирай уж на что так: да ни так, ни сяк.

Ты этакий-сякой был у маменьки,
ты такой-рассякой был у тятеньки,
у любимой жены слыл маловыгодный ласковым.

Сам не ласковый, не обласканный,
пожил — что же не жил,
попел, поседел
и пошёл пешочком на выселки:
ни друзей отнюдь не видать, ни Марысеньки!

А есть сын у тебя,
что ругает отца,
до сих пор ругает тебя да плачется:
— И куда ж ты, отец? Еще бы хватит уж!

Вот царю народ да всё смотрит в чайник,
а твой народ за тобой не прёт,
не фортунит народ, ему не хочется,
даже пристав и тот обхохочется!

А звёзды с неба заплакали:
«Почему твоя милость, мужик, не алкаешь,
не молишься, не просишь милости,
иль сверху бел свет у тебя нет видимости?»

Поморгали звёзды, померкли.
Твоя милость протёр глаза, а на вертеле
болтается Россия-мать.
Потянул рукой. Фактически, не достать!
И пошёл пешком до своих выселок,
шайба как сокол:— Авось не выселят!

* * *
А душа его нате том же вертеле:
«Пропадай родня!» Вот вы отнюдь не верите,
а он жил, как дурак,
да пропал по (по грибы) так.
И горит в огне — нет спасения!
Человечеству не даст прощения.

Видать и разговоры

Чаи гонять — не хворост вязать.
А где его возьми хоть?
У нас лишь сосны и ели.
Не, за хворостом наша сестра ходить не хотели.

Мы чай пили и
разговоры говорили,
о кустах ещё бы о грядках:
всё ль на огороде в порядке?

А ещё шушукались о голубике,
малине, морошке, чернике.
Видимо-нев трепались о лесе:
чертях, водяных и бесах.

И самое главное, нежить:
завалит, если ты пеший;
а ежели на кобыле,
проедешь — возлюбленная ему мила!
На коне ж далеко не пустит,
его кругом пустит:
загоняет, изморит.
Слышь, что народ говорит?

А демос всегда прав,
ведь у него нет прав!
Видишь, у нас одни ёлки
и иголки, иголки, иголки.
Пишущий эти строки в сибири народ колючий,
потому что мороз у нас злючий.

В рассуждении сего царь до нас не доедет.
А если доедет, ведь встретит
нашего лешего — деда Егора,
с ума давненько сошёл возлюбленный:
топорик где-то нашёл
и по тайге всё бродит,
царя зовёт. Оный не приходит.

Я и мои мужчины

Мои мужчины
не знают кручины:
Водан пашет,
другой квасит
капусту —
в доме не пусто!

А я молода
до грибы пошла
да заблудилась,
плутала, плутала. Влюбилась
в молодого лесника!

На флэт пришла помята,
ждут меня дома ребята.
Притворилась уставшей,
хотя бою с ними павшей
очнулась.
Отряхнулась
да за работу —
помещать в зиму компоты.

А мои мужчины,
без всякой причины,
вдоль лесу рыщут —
того и гляди, отыщут
молодого лесника!

Ой, была отнюдь не была,
покажу им тропинку к его хате:
вроде, возлюбленный не горбатый,
да и в доме сгодится —
вчетвером веселей материться!

* * *
Вона и зимушка прошла.
Я пошла по дрова,
а за мной свита —
отряд молодой
из трёх ребят:
того и глядят,
так чтоб я озорная
на лешего не напала!

* * *
Я бы спела вы лю-ли,
да уснула у люли.
А качают малыша
равномерно три богатыря.
Гули, гули до зари:
«Не пустим монахиня в чужи дворы!»

Мужики от сохи до сохи

С сохи до сохи
мужики, мужики,
мужики, мужики, мужичишки:
малёнки, мальчонки, мальчишки —
крепыши, худыши и пышки,
падающие у борозды,
мало-: неграмотный вернувшиеся с войны.

Мужику любого роста
в свой дом забраться непросто:
огреют иль обогреют,
накормят или побреют?

А даже если дом пуст,
то зубов слышен хруст
и запах конины
в спину:
«Нет, черемша, тебе сюда не положено,
хоть ты и неплохо сложена,
так меня б устроила баба
да кучу деток мне чему нечего удивляться!»

Мужикам, мужикам, мужичонкам
нужны пацаны, девчонки
для продолжения рода,
несомненно щит и меч от уродов!

А ещё мужику нужно область,
только в поле мужицкая воля,
только в поле мужицкое случай.
«Но, пошла…»
Беды, чёрт возьми, здрасьте!

Маменькины дочки, уходим и заварка

Говорила мне маменька:
«Не ходи к мужикам чужим баиньки,
тогда водкой они угощают,
а тебе, доня, надобно чаю.
Предварительно чая я жутко охоча,
ходи до маменьки, доча!»

В) такой степени и ходила я к маменьке
чай пить и домой шла, тазики
с водным путем по утрам выносила:
крыша капала — мужика просила.

* * *
Закончилось наше латона:
ни одно, ни второе, ни третье,
сорок в-третьих закончилось, значит.
Крыша моя всё плачет.
Мать, как бы дура, хохочет,
ещё чаю, видимо, хочет.
А я водочку в ведь подливаю:
по другому как выжить — не знаю.

— Ужель и дура твоя мамаша! —
говорит мне соседка Глаша
и зовёт к себя в гости,
потому как намерена бросить
чай гонять с кренделями
и воду носить тазами.

Вот и сидим мы с соседкой:
ни думаю пьём, ни воду — крепкую.
А крыша, тазы и заварка
поедом нас съедают: «Не прискорбно!»

Мать плохая

Твори добро и кидай его в воду:
будут в воде бутерброды,
будут в воде апельсины
и сумасшедшие арлекины
захохочут — малограмотный будет мочи!

Радостные гуляют дочи
по воде и маму ругают:
матунька такая, мама сякая,
мама у них плохая!

А в чём провинилась мамуся?
«Да что-то не так сказала,
как-ведь не так повернулась,
не по-правильному оглянулась,
залезла в наши тетрадки,
пересчитала оценки, закладки
в книжках перемешала.
В общем, матерь плохая!»

* * *
Твори добро и кидай его в воду.
Жуй с колбасой бутерброды
(само собой) разумеется ругай свою мать,
тебе есть что терять:
сладких кило апельсинов,
бешеных арлекинов
и подружек целую кучу.

В помине (заводе) нет, я вас не замучаю,
мои милые дочки.
Поставлю нате ноги прочно
и отойду в сторонку.
Желаю вам по ребёнку,
а будут чистые — по двое.

И не надо вам моей доли.
Только что одно пожелаю:
творите добро и кидайте
его вот приблизительно запросто в воду.

Будут в воде бутерброды,
будут в воде мандарины,
и потомство (для мамы Инны)
радостно захохочут —
о бабушку зубы поточат!

Я и длинная рассказ

Написала б я длинную повесть
«Мой муж — идиот», но пизда
будет, наверное, мучить,
ведь жить с идиотом скучно,
спирт мне не скажет: «Инна,
сбегай сегодня за пивом!»

И останки не приласкает.
Он идиот. Чёрт знает,
что сие у нас такое!
Но он молчит. Вот снова
падает трельяж в ванной.
Устала я быть незваной
в своём собственном доме.

Я очень хотела к Вове!
Же Вова боится тоже
стать на дебила похожим,
разве со мной сойдётся.
Что же мне делать, бог?

Жила я у маменьки

Ой, жила бы я у маменьки
до самой своей смертушки,
и игрались мои детишки
до смертушки моей матушки
на руках у бабушки,
ели её оладушки.

Сиречь жила бы я у маменьки
и летом, и зимой,
а если б снегом закидало свой дом,
то мы б хоронились в нём
от вражинов лютых,
с дедов согнутых
да от разных дураков!

Я б спала хотя (бы) без снов,
если б с маменькой жила.
Где ты, маменька? Умерла.x

Какая я девушка хваткая

  • 23.02.2017 08:31

Якобы я замуж выходила

Собралась я замуж, однако.
Зачесалась у бати жопа:
— Доню, денег нет на это дело,
а с чего твоя милость замуж захотела?

 

«Тятенька, пора бы, лет ми много,
вон Колян стоит возле порога.»

 

— Твоя милость скажи-ка своему Коляну:
пусть он свадебку сам по себе и играет!

 

«Ну, папанечка, спасибо за подмогу!»

 

— Извиняйте, доню, я безвыгодный могу.

Я к маманьке (та у печки):
«Надо б замуж выйти вашей дочке!»

 

Матунюшка поварёшку лизнула,
как-то странно на меня взглянула:
— Твоя милость б пошла, дровишек наколола.

«Мама, у порога стоит Коля!»

 

— Чисто, пусть Коля и наколет;
а ведь замуж, донь, никто и приставки не- неволит.

«Да хочу я замуж, вы поймите!
Вы к Коляновым родителям сходите.»

 

Отчего ж, попёрлись наши к родичам Коляна.
Также странно на меня смотрела его родимая матушка,
у его отца тоже чесалась срака —
в огород послал нас ради бураком.

Хошь не хошь, а свадьба состоялась!
Я столы накрывала, старалась
и ради водкой бегала с Коляном,
низко кланялись мы папам, мамам.

Нате гармошке я сама играла,
песни деревенские орала.
А как выпила, пошла я, девки, в семенник.
Замуж ведь никто и не неволит!

 

Смелая я, как ни говорите

Смелая девочка, смелая
на белом свете жила,
смелая девчужка, смелая
по острому лезвию шла.

 

Но шла просто так осторожно,
что понять было сложно:
боится упасть симпатия что ли,
или не в её воли
слезть с сего острия?

 

Шла безвольная я
по крайнему краю:
ведь ли болею, то ли не знаю,
что ждёт меня который-то.

 

Кто ты, милый? Забота,
одна заботливость:
с высоты не свалиться.
Не упаду —
я успела влюбиться!

 

Замуж я вслед Пересвята

Бойтесь, люди, пересуда,
Перегуда, Пересвята.
Бойтесь, сыны Земли, душегуба,
Троекура, партократа.

 

Бойтесь, люди, бояться;
и никак не смейте смеяться
над моею обидой великою:
ведь кого сверху Руси ни покликаю,
никто ко мне не кидается,
человек(и) на зовне сбирается.

 

Видимо, нет во ми силы.
Открою-ка рот я пошире
и позову Перегуда:
«Гыть, Гул, отсюда!»

Гыть, а он не уходит —
все рядом орет (ну) конечно ходит,
ходит и ходит кругами.

 

Боялась бы я в сопровождении с вами
всех Переглядов на свете,
да выросли мои цветы жизни
и закончили школу.
Теперь с Троекуровым спорить
старую мать заставляют.

 

А я отнюдь не спорю, я знаю,
что от пересуда
не спасёт душегуба простуда,
невыгодный затмит партократа награда.

В общем, замуж за Пересвята
собралась я, добрые семя.
А чего ору? Не убудет!

 

Я сама швея вышиваша

Малограмотный дарите мне цветов, не дарите.
В поле нет их милей, безграмотный сорвите!

На лужайку опущусь я вся в белом —
разукрашусь вплоть до ног цветом смелым:
красная на груди алеет Заля,
на спине капризнейшая мимоза,
на рукавчике сирень смешная,
а получи подоле’ астрища’ злая!

 

Я веночек сотку из ромашек.
А знаете, как ни говори нету краше
жёлтого, жёлтого одувана
и пуха его белого. Ивану
я рубаху разошью васильками:
бегай, бегай, Иваша, вслед нами!

 

Беги, беги, Иван, не споткнись —
в всех баб за раз не влюбись,
а влюбись в меня скорей, Иваша;
неужели зря я, швея-вышиваша,
васильки тебе вышивала,
да возьми подоле’ астрища’ злая
просто так ко мне прицепилась?
И на фигища в дурака я влюбилась?

А цветов мне не надо ваших!
Я хозяйка швея-вышиваша!

 

Мой нынче ответный ход

Я подстрекатель судеб,
я провокатор сердец!
Если меня осудят,
то добра в большинстве случаев нет,
нет добра на планете,
оно ушло навеки,
потому что на свете,
лишь одна я чиста.

 

В помине (заводе) нет меня чище, и это
не пустые слова:
видишь дыру в пространстве —
сие и есть дела
все мои и поступки,
от которых (на)столь(ко) стынет кровь
у прорицателей. Шутка?
Нет, мой нынче разделенный ход!

 

Берегись меня, родня

Не жила я у вы нежилою,
не была бы я небылою,
не было б меня и далеко не надо,
да разрослась в огороде рассада,
рассада вишнёвого сада.

 

А как-то раз рассада пробилась,
значит и я прижилась,
прижилась тут, вот и маюсь:
лежу приставки не- поднимаюсь.

 

И когда поднимусь, не знаю,
потому наравне встав, поломаю,
обломаю все ветки из сада,
подопру я ими рассаду:
повышаться, вырастай рассадушка,
буду тебе я матушка.

 

А что касаемо сада,
так нам чужих вишен не надо,
у нас лук, мангольд и морковка.
Берегись меня, родня, я мордовка!

 

Увезите меня в края таёжные

Неважный (=маловажный) дружите со мной, не играйте,
и в друзья меня безлюдный (=малолюдный) добавляйте!

Потому как не ваше дело,
что мои пироги пригорели,
малограмотный накрашенная я сегодня
и хожу, как дура, в исподнем.

 

Никак не смотрите на меня, я плохая,
а с утра вся больная-пребольная,
злая, голодная, никак не поевши,
на бел свет глядеть не захотевши.

Далеко не дружите со мной, не дружите!
Поскорей отсюда заберите,
увезите в края таёжные,
идеже избушки стоят молодёжные,
пацанятки гуляют скороспелые
и девки с топорами несмелые.

 

Тебе зиму, ему титанида

Торговала я планетой:
тебе зиму, ему лето.
Торговала я едой:
кому сок? Мне ж в пивной
пенку пенную от пива,
чтобы я была красива,
дай вам я была полна
снегом, ветром, и одна
засыпала, просыпалась,
говорила, улыбалась —
безвыездно любименькой себе
да мерцающей звезде.

 

Проверяла я себя
держи лето, зиму. А весна
улыбнулась: «Ну, встречай,
наливай ми, дочка, чай,
да продай уж всё на свете:
кошку, мужа, балаган.» Но дети
посмотрели и сказали:
— Мама, как жила в печали,
где-то и дальше лучше жить
и не надо ворошить
на планете титанида, зиму.
Зыбь — не сон, а пелерина.
Вот ей накройся и сиди
да что ты стихи свои пиши.

 

Торговала я планетой:
ему зиму, тебе титанида.
Торговала я едой.
Рот закрой, иди домой.

 

Благая новость

Никому не будет страшно
в тёплой сытости своей.
У кого одна комбинашка?
Не отдашь? Ну и бог с ней.

Я последнюю раскрыла
неземную благовесть:
дикой повестью покрыта
криоконит земная и известь.

 

А кого тут совесть мучит,
оный совсем её замучит,
и останется от ней —
пыль земная и серебро.

 

Собирайся в круг народ:
девица в гости к вам изволь,
придёт и скажет:
«Кто пьёт да пляшет,
тому безвыгодный страшно;
а кто поёт,
того сожрёт
велика совесть!» —
такая телеповесть.

 

Так собирайся ж народ,
к вам девка русская чудненько!
А кому страшно,
так те не наши,
и бабы красивше
у них, наверно.

 

А нам, неверным,
совсем не хоть головой об стену,
и совесть вольна,
сыта, красива
в тепле спесиво
скуля с боли:
«Доколе, доколе, доколе?»

 

Меня стали возьми улице узнавать

Меня никто никогда не спросит:
«Какой в времени век?»
И я никогда не отвечу:
— Каков человек, в таком роде век.

«Есть ли на сердце рана?»
— Не бередит её
ни непредумышленный прохожий,
ни смешное кино.

 

А когда на дворе баснословно жарко
(холодно, душно), умно
я разгребаю подарки —
улыбок шпиндель.

«Проходи, проходимка,
мы узнали тебя,
ты поэт-шпилька,
ты всегда голодна
этим городом пыльным,
лесом, полем!» Сыздавна
смотрю взором остывшим —
мне уже всё равно
возьми мерцание улиц,
на мелькание лиц.

 

Нет, ни одна душа мне не скажет:
«Почему ты молчишь?»
— Я молчу оттого-то что
не узнала тебя,
кто ты: призрак железный. Ant. слабый
иль закон бытия?

 

Инна арлекина

Ничего маловыгодный будет свято,
кроме совести твоей.
Нет, не простыни измяты,
общедоступно надо быть смелей!

Ведь никто тебе не скажет:
«Как разделась, беспричинно лежи.»

Рот твой сильно напомажен
и гвоздищи из маркоташки.

 

Молча смотрит арлекино
на нескромный твой прикид:
дуло в плечи, дуло в спину.
«Нет, с такой опасно засыпать!»

 

Будет Инна арлекином,
арлекиною сама:
дуло в плечища, дуло в спину
и усталый свой наряд
тихо снимет,
раскричится получи бумагу и перо!

Подойдёт друг и поднимет
её тело во всех отношениях назло!

 

Я победительница

Я победительница траурных шествий,
мой вежливый, ласковый бред
никогда не жил без последствий.
Будто ты ел, сынок, на обед?

 

А я короля и капусту,
тухес и церковный шпиль
и даже тролля за печкой
(чем ми он не угодил?)

 

Я зареклась бороться
и уходила в малость.
Но эти шествия траура
зовут меня по сейте день.

 

Девочка проходимка

Девочка проходимка,
девочка, проходи!
Д`евонька невидимка,
вниз, смотри, не смотри!

 

Девочка кикимора,
это, наверно, я.
Девочка невидимка:
«Ну-ка, поймай меня!»
Вышел, не изловит разведка;
нет, не вычислит царь.

 

Девчушка невидимка
составляет словарь
для генерала разведки,
словарь в (видах «просто меня»,
словарь для того, кто на ветке:
агента «00-помимо нуля».

 

Девочка проходимка,
девочка — тысяча лет,
кого бы симпатия ни простила,
того уже просто нет.

 

Подари нам своё жизнь

«Инн, подари нам кусочек,
кусок своего бытия.»

 

— Я бы хотела, да очень,
очень я занята:
я запираю дверцу
дома, сажусь кропать
длинную, длинную повесть
о горе. Вам не отнять
сие большое горе
у меня никогда, никогда,
потому что оно, ни дать ни взять море,
большое — просто вода;
больше его только вой
всех на земле матерей
и девичьи, девичьи грёзы.

Кто в отсутствии этого горя добрей!

 

«А зачем тебе, большунья, горе?»

 

— Мне оно ни к чему,
но вкушать у поэтов доля:
«босяками» ходить по дну.
Поэтому я век дома,
поэтому и одна.

 

«Ну подари нам кусочек,
клок своего бытия!»

 

— Нате, берите ручку,
о бумагу дерите слог!
И о горе моём не забудьте
про лучшее бытиё.

 

Я самочки себе задавала вопросы

«Какая сегодня история?»
— Непроходимая боль!
«Какая непогодь на территории?»
— Холод, дожди … уволь!
«Скучно тебе живётся?»

 

— Ой ли? что ты,
ведь порой солнце
светит на этой планете,
а оттого скоро лето,
когда-то оно случится,
и будет ми материться
значительно легче,
поверьте!

 

«Ты бы сходила в месячные.»
— В гости? Вы это бросьте,
не до походов долгих.
«А твоя милость была на Волге?»

 

— Нет, не была, да хотела.
Знаешь, ведь я не успела
ничего сделать в жизни.
Смотри и стихи повисли
нечитаемой паутиной
очень и очень длинной.

 

«Длинная тенёта.
Ты к чему это, Инна?»
— Так, ни к чему, а невзыскательно,
просто не ходим в гости
мы никогда друг к другу.
«Я — сие ты, подруга!»

 

Надо мне туда, где как не бывало морей

Надо мне в большие города,
нужно мне тама, туда, туда,
где поэт поэту — друг и для меня;
идеже нет нефтяников, военных, рыбаков
и дядек с топорами — лесников;
идеже сумасшедшие художники живут,
а режиссёры нам не врут, приставки не- врут, не врут!

 

Надо мне туда, тама, туда,
где не ходят эти поезда,
пахнущие тамбуром в отделение,
где метрополитен уже везде;
там умру я без своих морей,
без участия лесов, медведей, глухарей;
и воскресну, как поэт звезда!

 

Людской), бросьте ваши поезда
и лесами засадите города,
а морями заливайте остова,
дай вам было мне комфортно и легко
там, где ждут меня таково страстно и давно!

 

Я вчера изменила судьбу

Она никуда мало-: неграмотный ходила,
она никуда не пойдёт,
но какая-в таком случае сила,
толкает её вперёд.

* * *
Я никуда не ходила,
и никуда малограмотный пойду,
но какая-то сила
всё тянет меня в беду.

 

Прах) (говорю я силе)
толкаешь меня на путь?
«Не я (отвечает Силаша),
тебе не в силах свернуть.»

 

Да, я знаю, возьми свете
есть судьба — не уйти!
Но я сделала сие,
(пуля-дура, прости):
вот, железной рукою
стёрла шабаш письмена.
Помогла неведома сила,
я от смерти ушла.

 

И в эту пору я лишь человечек —
меньше пылинки самой.
Ну здравствуй, серая Целый век,
ты сегодня опять не за мной.

 

Словно стать врагом для друга

Стать врагом довольно не мудрствуя лукаво:
пару слов … и вот ты остов,
в который метит новость:
«Нет, она, вроде, не дура,
может, даже действующих лиц,
но на исходе её век.»

 

Век, все конечно, на исходе,
он всё ходит, ходит, ходит
такими большими кругами:
к домашним пенатам, на работу и к маме,
которой полвека, как нету.
Идеже ты, мама, твои советы
довели до дурного.

 

Во я голая снова
и в меня летит пуля:
«Нет, она ни чуточки не дура,
просто её слова,
от которых болит темечко,
сводят с ума любого —
старого и молодого.
Ну зачем симпатия снова и снова
повторяет все эти слова?
Из вредности у ней брешь
в её голове нехорошей!»

 

— Я мертва? Нет, ты который раз послушай…

 

Рисовала я сегодня

Я сегодня рисовала очень древнее лоб,
я сегодня не узнала чьё оно? Нет, не моё.

 

Я сегодняшний день рисовала очень древнее чело.
Говорят, что небо пало. Ми и правда, всё равно.

 

Плохи эти ваши мысли о разбитом серебре:
ми, наверно, показалось, что оно сидит во мне,
рассыпаясь получай осколки, мелкой проседью во лбу.

 

Я сегодня рисовала. А кого? Ни слуху, не пойму.

 

Серым просветом гуляет непокорная «быль-соль»,
никому никак не позволяет, стиснув зубы, крикнуть: «Боль!»

 

Я сегодня прокричала: — Ахти, как больно, больно!» Не,
тут же мне отверстие сказало: «Я древнее, боль во мне.»

 

Рисовала, рисовала бешено древнее чело.
Нет, его я не узнала. Ты мои муж? Мне всё равно.

 

Ты об этом невыгодный пиши

Нет на свете господина
(говорила людям Инюша),
нет на свете госпожи!

 

«Ты об этом далеко не пиши!»

 

Не пишу, не пишу, не писала б,
неравно б сердце мое не страдало,
если б не было голода возьми свете,
если б все здоровы были дети.

 

Отнюдь не пишу, не писала, не буду,
и о вас, люди добрые, забуду!

Думки девичьи горькие

  • 11.02.2017 05:58

2074

Часом совесть с планеты ушла

Я проснулась и поняла:
совесть с планеты ушла,
совести с хвостиком нет —
закрылась она на обед,
в синем море купается,
с людьми и решительно не знается,
а в чаще сидит иль на небе.

И (до поры) до времени наши мысли о хлебе
о домах, о яхтах богатых,
совесть ушла покаянно
и больше уже не вернётся.
О над нами смеётся
идеже-то в чужих мирах.

Вот я сижу на сносях.
Кто именно ж у меня родится?
Без совести где пригодится,
куда пойдёт и лешего):
за золотом, к власти… «Почём
нынче совесть?» — скажет.
А разве скажет — повяжут
и кинут в темницу. Да, да!

Ведь хуй ушла навсегда
и никогда не вернётся.
Ладно. Раз мат твоя не сдаётся
то и ты расти, мой сынок,
наподобие в поле бессовестный колосок.

Беги, разыщи нашу совесть!
И я напишу о ней книга.

Любовь на дне колодца

На дне колодца лежала мания.
Я её вновь и вновь
не поднимала:
боялась вспугнуть, как ни говори немало
её от меня улетело.

Вокруг колодца пугливо
я кругами ходила,
внутрь заглядывала, отходила.

А дома уже подумала:
«Какая ж я любое таки умная —
каждому Антошке
досталось от меня мало-мало!»

* * *
И вот последний Антошка
не очень то и рассердился,
кое-когда от меня удалился.

Я вздохнула свободно:
вот она ваша (горячая — проходит!

Проходящая любовь проходила,
я сама себе тихонько говорила:
«Какая дев`онька я разумная —
не прыгнула, как полоумная
на дно непростого колодца!»

Разве почему же прыгнуть так хотца?

Плач девицы

Ой, одна я у маменьки,
одна-одинёшенька я у папеньки,
десятая спица меня замуж не берёт:
никто в наши ворота неважный (=маловажный) пролезает!

«А широки ли ворота?»

Папка сделал для того кота.
Ой, несчастная я, горемычная!

«К горю мы привычные!»

Как же кто это лезет, плакать мешает?

«Сосед твой Мишаня!»

Я соседей с малых парение не видала,
маманя гулять не пускала.
Страшной твоя милость сам али нет?

«Пригож собой, пока что неважный (=маловажный) дед.»

Ой, жизнь моя нескладная,
гори она неладная!
Замуж меня, Мишаня, возьмёшь?

«Через заборишко ко мне сиганёшь?»

А зачем мне через забор прыгать?

«По другому мне тебя не украсть!»

Ой-о-ой, в таком случае папанька будет ругаться,
а маманька по полу кататься!
Убирайся-ка подальше Михайло,
моего деда не видел твоя милость хайло!

«Тьфу на тебя, дура деревенская!»

Ой ещё бы несчастная я, честная!
И зачем бог мучился: делал мученицу?
Пойду я, утоплюсь в корыте.

— Голову свою мало-: неграмотный простудите!

Кто ж это опять мне плакать мешает?

— Борька-боров с корыта вещает!

Тьфу на тебя, Борька, сто крата тьфу!

— Доплюёшься, замуж не возьму!

Девочка-невидимка

Коли Арктический Воин
обиделся навсегда,
то девочка-невидимка
неважный (=маловажный) будет смотреть никогда
на эту тяжкую тяжбу,
получи и распишись эту зыбкую зыбь.

Девушка-невидимка
сможет про все на свете забыть,
а также прощать не прощая
и не любя горячо.

Женщина-невидимка
сможет в себя влюбить
города и народы,
неведомые пески.
Тебе ухватиться это тяжко?
Значит, к ней не ходи!

Не ходи, симпатия не полюбит
твои тревожные сны.
Она полмира погубит
ото собственной простоты.

Её шокирует чудо,
её умиляет уловка.
И если она что забудет,
того уже не вернёшь.

Дедилка-невидимка —
это, наверно, я.
Перебираю числа:
в них лишь фразы, слова…

Устала я

Предпоследние денёчки
между миром и войной.
Напишу … одни не более точки
между мною и тобой.

Вот хожу, считаю правду:
в какой мере в мире было зла?
Всё пусто, несправедливо.
У меня болит хребет.

Ничего уже не свято,
кроме этих островов.
Я никак не клята и не мята,
просто мало «просто слов».

Я безграмотный верю в наше счастье,
у меня ведь нет и платья,
и не пахнет у меня и слёз,
а без слёз ты не возьмёшь!

Тутти, прощай. Письмо помято.
Я устала, но не клята,
я любила острова
и немножечко тебя.

* * *
Сие милому письмо.
Не смотрите, что оно
не неравнодушно и не свято,
так, в преддверии утраты.

Гляжу на Родину утомленно:
стороной, войной? Немало
ещё ворогов на нас.
Ну-кась что ж, а мы — рабочий класс!

Заболела я

Захворала я, заболела,
безлюдный (=малолюдный) спала, не пила и не ела,
а по бережку морскому ходила
получи море синее дулась, говорила:

«Ай плевать уже держи всё на свете,
несчастливые растут мои дети,
горемычные будут и потомство,
а сама я то в печали, то в разлуке.
На пороге отчего-то война,
никому она не нужна;
а у бога
одна перекрёсток:
от рожденья к погосту.
Ну здравствуй, родной, я в гости!»

Заболела я, захворала,
без- пила, не ела, но встала
и отправилась на работу,
а через некоторое время всё плохо. Я бродом
бежала от них и плакала.

Смотрю для себя: я жалкая,
жалкая, пустомельная,
обессиленная, не дельная.

А получи улице кружит вьюга —
не моя родная подруга.
Нетрудно я жить устала.

Опять скажешь: «А ну села, встала,
отжалась, пошла числом кругу!»

Нет, не к милому другу?

Тебя кто-нибудь истинно признает

Каждый на этой планете мужчина
мог бы вестись моим мужем,
чёртом и даже сыном.

— Но на который ляд мне такой нужен? —
говорила я мрачно. —
То оттоман, то арапчонок
и даже вроде бы негритёнок
Куда а, скажите, деваться
мне, татаро-монголочке?

Сяду-ка я держи лодочку
и подальше от этого края,
туда, где я мало-: неграмотный узнаю
в каждом проходящем мужчине
чёрта, сына и даже мужа.
Бери святую звезду Андромеду,
короче, пойду и поеду!

И скажут ми там: «Ну здравствуй,
будь с нами ты лаской,
медузой неужто Горгоной.
Но хотим от тебя одного мы:
с тем чтоб ты была нам женою,
дочкой, мамой, свекровью.
Айда-ка пройдись, родная,
тебя кто-нибудь да признает!»

Симпатия и люди, охраняющие праздник

Она любит свои приметы
симпатия плачет, когда нету
ни зимы, ни весны, ни возраст.
Она уходит не маясь,
с городом не прощаясь,
отнюдь не встречаясь со своею роднёй.

Ей говорят: «Дверь закрой
и убейся веником отсюда
покуда, покуда, покуда
рассматриваем мы лица,
а бери лицах ресницы.
Вот такой это, девочка, праздник,
праздничек какой-то проказник.
Тебе не весело? Нам, почитай, тоже.
Наши лица на что-то похожи…»

— Они похожи получай лица,
на которых должны быть ресницы,
на которых должна вестись маска
арлекина или гримаса,
но почему-то не водится.

Вы, люди в костюмах, раздеты,
разуты; не на ту, чисто ли, ногу обуты? —
она им задавала вопросы.

Они обещали шмякнуть
стоять и следить за народом:
«Да что ему короче, приходу?»

Она тоже пообещала
пойти домой, выпить чаю
и безлюдный (=малолюдный) наблюдать за народом:
— Да что ему будет, уроду!

Во так и закончилось лето.
Она рыдала с утра до из (огня да в полымя,
вспоминая серых людей:
у ней не было никого родней!

Я тебя недолюбила

Автор совсем не виноваты
в своей жажде бытия.
Вольно, запросто иль невольно
умираем. Всё не зря!

Длинноногими шагами
ты да я идём куда-то вдаль,
длиннорукими умами
загребаем — чего не жаль.

* * *
А ты нарисуй мне бой
самый пурпурный такой,
и я в том бою тону.

Затеяли мы игру
с непролазных мечаний,
встреч, побед, расставаний.
Зачем же нам вслед за этим сгорать?

Ты положишь меня на кровать
и мы соборно уснём.
А ночью сгорю я огнём
нашей ненависти и любви.

Я бери небе, лови приветы мои,
и спеши ко мне, симпатичный,
я тебя недолюбила!

Зареклась я насчёт сказок

Зареклась я рассказывать сказки,
в сказках не в меру уж яркие краски,
в сказках чудо, герои смешные!

В закромах. У меня лишь мысли больные
и фантазии не о принцессах.
Я полем пойду и лесом,
дойду задолго. Ant. с своей старой хаты:

там муж сидит страшный, полузабытый,
курит, рычит и плюётся
в руки мне не даётся.
Я его мало-: неграмотный беру. Устала.

А как всегда, села, встала,
занавескою грозно занавесила,
поклоны себе отвесила:
«Спасибо тебе родная
страшная в бою была,
днесь смешная.»

Вот и всё. Закончена сказка
никакая я не Златовласка.
Получай носу война, то ли слава.

Я чужую душу отнюдь не крала,
свою уже еле несу.
Не к добру сие, не к добру.

Пристрелить меня

Пристрелить меня захочешь?
Твоя милость не бойся
я тебе оружие вложу прямо в руки.
Твоя милость закройся
от прицела, потому что метко целит
металлическая дум-дум —
мяса хочет. Может, дура?

Ты, ковбой, не сомневайся,
ми осталось очень мало
жить на свете. Ты прицелься
и я буду прошу извинить
в том, что время всё рассудит:
и посадят, и осудят.

Же об этом ты не думай,
а ищи кого покрепче,
коль сам ты не сумеешь
засадить мне дуло в спину.
Весь, прощай. И я уснула.

/ Так, ободранная кошка:
две детёшки, половник
и мужик мой у постели
очень смелый, смелый, смелый… /

Точно я смерти завидовала

Позавидовала я смертушке,
смертушке-коловертушке.
Села, момент свои посчитала:
да зачем я деток нарожала?

А за детками потомки пойдут —
умереть мне вовсе не дадут:
внуки правнуками завалят.

* * *
А сало всё валит и валит.
* * *

Я б до смертушки побежала,
но в чем дело?-то вдруг захворала:
захворала, лежу — не бежится.
Очень смерть на меня матерится?

Вольница

Вольная вольница
за полю гуляла,
вольная вольница
что смогла, украла:
шалаш сгорел, в чужой нежданна.
Гуляй нищенкой, Иванна!

Ивановна, Иванна
в бытье твою незвана
голяком припёрлась,
мочалочкой обтёрлась,
развалилась и лежу:
отбою) ль деток нарожу?

Рожу, нарожаю
и век весь маловыгодный узнаю
что такое вольница,
вольница-привольница —
то ли многолетие, то ли смерть,
и доколь её терпеть?

Напиши нам писулечка

«Напиши нам, девчонка, письмо:
как живёшь, какое житье-бытье,
в каких городах побывала?»

Нет, писем писать я не стала.
И вглядываясь в наши лица:
ужели, кто тут сумел не спиться,
кто живой туточки остался,
в тёмных краях не сдался?

В фото глядим побратанец на друга,
понимая, жизнь — это мука!

Вставай!

  • 16.01.2017 15:50

Вставай! стихи Николая Довгая

 

Детские ладошки

Нате щеки мне легли,папа, 

Мягко надавили:

- Папочка, отнюдь не спи!

Кличет тебя мама,

Папочка, вставай!

Давят ми на очи:

- Глазки открывай!

Подробнее...

Письмо брату

  • 13.01.2017 17:35

Иисус Христос

 

Прочел я вчерашний день, братуха

Что пишешь ты обо мне.

Мол, грязная я шаболда.

Так ты написал на стене.

Подробнее...

Новый год

  • 01.01.2017 16:13

С Новым Годом!

Новоявленный год на земле.

Снова всё, как и прежде:

Получи и распишись столе – «Оливье»,

А в бокалах  - надежды.

Подробнее...

Волонтёр

  • 29.12.2016 19:28

 Бабушка

87-летнему (!) волонтёру - бабушке   Люде с Днепропетровщины и всем  милосердным людям…

 

Маленькая бабушка

в ситцевом платочке,

Бабушка, уставшая,

продаёт цветы.

Каждого прохожего

«Купите цветочки? –

Спрашивает внутренне. –

Хоть они просты...

Подробнее...

Блокадная мадонна

  • 29.12.2016 02:33

Блокада

 

Чисто город, скрюченный от боли

В пустом, измученном желудке,

Идеже люди-тени силой воли

Ещё живут под скрип побудки

Сирен, чудовищно всполошных.

Где жить так руки чешутся, пусть тошно,

Но умереть - нельзя, хоть можно.

Подробнее...

Яндекс.Метрика