Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Рассказы category

Когда нет тяму…

  • 22.11.2017 19:13

kogda 2

Чаще всего после свадьбы случаются дети. Обычно это мальчики или девочки. Правда, в жизни бывает и так, что дети рождаются и до свадьбы, или вообще без нее.

Бывает, но тогда женитьба – это не праздник жизни.

Разве ж это правильно, когда папка и мамка, они же жених и невеста, тихо и незаметно просто регистрируются в ЗАГСе?

А все остальное когда?

Нет!

Свадьба должна быть у всех!

Настоящая!

Когда молодые «при параде»: она вся в белом и фате, он – в черном и галстуке. И перед этим обязательно должно быть настоящее сватовство: «…у вас – товар, у нас – купец…», с волнениями, переживаниями и хлопотами по предстоящему торжеству.

У каждого народа свои обычаи, всяк играет свадьбу по-своему.

И у всех это красиво.

Правда, про других я знаю мало, бывал редко и не запомнил, потому, я про свадьбу на Буковине.

 

***

Конец августа, пятница, четыре пополудни. Во дворе дома установлен большой, обтянутый армейским брезентом балаган.

Вход в него украшен еловыми ветками, на коньке огромный венок живых цветов.

Сейчас стенки балагана подвернуты кверху, видны крытые белыми клеенчатыми скатертями, длинные, буквой П столы.

По обеим сторонам от них лавки, застеленные разноцветными дорожками.

На столах, через равные промежутки, выставлена водка, вино, пиво, минеральная вода, тарелки с мясной нарезкой, хлебом, салатами и прочей кулинарией.

По количеству приглашенных – приборы: тарелка, ложка, вилка, и стограммовая стопка.

Гости за столами еще не сидят, сейчас вокруг балагана подготовительная суета, добровольные помощники помогают в сервировке, расставляют напитки,отгоняют ос и мух.

В тенечке, под грецким орехом, отдельно от всех, сидят  музыканты.

Они приехали к двенадцати, играли молодым марш Мендельсона в ЗАГСе, играли по дороге домой, теперь отдыхают.

Их уже покормили и разрешили выпить по порции горилки.

–Знаешь, наша музыка из Глинницы! Сухолотюки! Из первых в селе!– Похвасталась родственница жениха, которая была на несколько родственных колен ближе к нему, чем я.– Гоноровая будет свадьба!

Глинница и Шипинцы в Черновицкой области считаются цыганскими селами и в них, кажется, испокон веку, обитают одни музыканты.

Что ни хата, то семейный ансамбль.

Играют в таком ансамбле все, от мала, до велика, и искусство это передается из поколения в поколение.

Но, на все село, одна или две хаты выделяются своим изумительным мастерством.

О таких музыкантах ходят легенды, и всякий уважающий себя хозяин старается заполучить их на торжество в первую очередь.

Хотя сделать это весьма непросто. 

Потому, договариваться надо загодя, месяца за три, а иногда и за полгода вперед.

Под орехом для музыкантов оборудовано место отдыха: поставлены стол, стулья, в корыте охлаждается минеральная вода и квас.

Патлатый, седой маэстро, в вышитой рубашке, свободных штанах и стоптанных лаковых туфлях сидит на стуле, широко расставив ноги.

Его толстый живот переваливает через широкий с бляхами ремень, прикрывает скрипку, что лежит на коленях.

На круглом, с вислыми усами лице, легкий интерес к происходящему.

Аккордеонист и ударник сидят чуть поодаль, на простеленной, прямо на траву, дорожке, отмахиваются от надоедливых мух, вполголоса ведут неторопливый разговор.

Молоденький, еще безусый, веселый и любопытный цымбалист строит инструмент – легонько ударяет молоточками по струнам – пробует звук.

На нем отороченный серым каракулем кожушок, вышитая красным и черным рубашка, белые полотняные панталоны и постолы (гуцульские лапти).

На голове, в тон кожушку серого каракуля кучма (папаха). 

Кларнет – черный, с впалыми щеками и грустным взглядом цыган, курит папироску.

Темно-синяя широкополая шляпа кидает на лицо глубокую тень; малиновая рубаха, черный цивильный костюм и хромовые сапоги плотно облегают его худощавую фигуру.

Молодой, широкоплечий, высокий и красивый трубач присел за орехом, выпивает еще стопку горилки, бутылку которой он незаметно стащил из кладовки и заблаговременно припрятал в лопухах.

На его почти двухметровый рост и больше ста килограмм веса той дозы, что выставили утром хозяева явно недостаточно.

А труды ему предстоят большие, он играет на двух инструментах: на альте, и на тромбоне.

–Вуйку! Грайте марш! Гости идут!– Подлетел к музыкантам белобрысый пацан.

На пороге дома встали жених и невеста, за ними, торопливо выстраиваются родители.

В распахнутых настежь воротах показались гости.

Маэстро надел на голову капелюх, приладил под щеку скрипку, и кивнул партнерам.

Музыканты сделали стойку.

– Марш «Батько и Матка идут!»– и ударил смычком.

Встрепенулся молоденький цымбалист, запрыгали по струнам его молоточки: тын-тын-тын, рассыпались нежные звуки.

Скрипнул аккордеон, загнусавил кларнет, бум-ца – гупнул барабан.

Все это дало потрясающий ансамбль, мелодия расширилась, заиграла красками, и заполонила все вокруг.

 

***

Иван Мыколайчук, с которым мы оказались соседями по столу, в нашей родне точно не числился.

Я бы знал.

С виду обычный человек, в цивильном костюме, не гоношился и не делал из себя цацу, хоть и старше меня был лет на десять.

За столом мы сидели вместе, среди таких же дальних родственников (за столы рассаживают по ранжиру: близких родственников или важных гостей садят за основной стол, поближе к жениху и невесте, дальше – более отдаленная родня а, в конец стола вся остальная публика).

Застолья на свадьбах долгие, сошлись с Иваном мы быстро, и скоро весело пили горилку за здоровье молодых, как все кричали – горько, закусывали за обе щеки, и успевали делать комплименты соседкам по столу.

Единственно, что отличало Ивана от всех гостей, это то, как он реагировал музыку.

Как только звучали первые аккорды, он весь, как мне казалось, напрягался, и так слушал, будто и не существовало ничего вокруг.

А играли музыканты, надо сказать, сильно.

Так, что каждая мелодия брала за сердце, ноги сами начинали двигаться в такт, хотелось тут же вскочить и куда-то лететь.

 

***

Музыканты прохаживаются промеж пирующих, играют «до аппетиту».

Маэстро впереди, ведет на скрипке мелодию, кланяется направо и налево.

–Пане Майстер!– Моложавый гость, сосед от меня справа, громко, чтобы все слышали,– заграйте на скрипке так, шобы аж у грудях запалилось.  Десять рублей даю!

–Го-го!– загудел стол.

Маэстро наклонился к гостю, скрипочка под ухо заструила бархат...

У моложавого на глаза навернулась слеза. Поднялся, кинул маэстро десятку, утерся, поднял вверх чарку:

–Молодым слава!

–Слава!– Заревел круглый, как арбуз мужик.– Вивать!

–Слава! – Поддержали соседи по столу. – Будьмо!

Чернявая молодица, что сидит напротив меня, наклонилась к подружке:

–Ты посмотри! Такой красивый мужчинка, и при деньгах! Один на свадьбу пришел! Чего бы то?

– Или не женатый еще, или разведен. А, тебе что?

–Та, вот, думаю, чего это я так рано за своего замуж пошла? Черт попутав!

–Тебя не черт,– переходит на шепот подружка,– тебя твоя п…– хихикают.

 

***

–Наклонись, что-то тебе на ушко скажу,– крепкая молодящаяся разведенка незаметно щипает сидящего рядом сына и шипит ему на ухо:

–Смотри, дурню, как жениться надо. Мыкола какую девку взял!

–Какую? Девушка, как девушка. И не красавица, и фигура не та...

–Не красавица,– зло передразнивает сына,– зачем ей красота? Она же дочь председателя колхоза! За ней и хату дают, и машину, и всякого добра полно. Он теперь хоть и в примаках, зато, как в масле. Всем вам нос утер. А ты, на этой голодранке решил жениться. Подожди, попьет она еще нашей крови. Весь век голодным и в обносках будешь!

–Зато, я люблю ее!

–Любовь, любовь… Тьфу, ты, Господи! Все молодые такие дурные, или только мой?– Киснет женщина.

 

***

Первый стол подходит к концу часа три спустя.

Музыканты уже во дворе, во весь дух заиграли «до танцю».

Свадьба заволновалась.

Родня жениха, те, кто постарше и важные гости прекратили разговоры, повернулись к музыкантам, чтобы лучше было видеть и слышать.

Молодежь высыпала на поляну, начала танец.

Жених маялся, было видно, как ему хочется оказаться там, среди танцующих, но, пока нельзя.

Ах, как играют музыканты.

Как глубоко и проникновенно, до самого сердца достает скрипка, как нежно ласкают слух цымбалы, тревожит душу аккордеон.

Пар-ба, пар-ба,– неожиданно вступил альт, и дальше повел соло,– ­ па -ра- ра- ра- ра- а- а …

Я стою среди гостей близко к музыкантам, выглядываю, с кем бы потанцевать.

–Мой, як файно грае трубочка!– Топнула ножкой в красном сапожке чернявая молодица.

Ее богато вытканный платок сполз с плеч, радугой засверкала вышитая разноцветным бисером рубашка, блеснули в ушах аметистовые кульчики.

Трубач подмигнул чернявой, и сильнее надул щеки.

Его большие толстые пальцы удивительно проворно побежали по клавишам,– ра-ра-ра-а-а…

– Пани! Можно вас до танцю?– я положил руку чернявой на талию.

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Молодой!– Прищурила глаза.– Прыткий. Руки, какие горячие…

– Та то, я от волнения, пани. Вы такая красивая!..

Музыканты чередуют быстрое и медленное.

На задушевном медленном молодой мужчина топчет ногой окурок, быстро подходит к женской половине, кланяется грудастенькой молодице:

–Не откажете?

–Та, чего бы это?– улыбается,– охотно иду.

Мужчина ведет партнершу в самую гущу.

Грудастенькую он высмотрел еще перед застольем и, что называется, положил на нее глаз.

Они уже два раза потанцевали и успели познакомиться.

Муж молодицы, бухгалтер соседнего колхоза еще пьет горилку с родителями невесты.

Ему не до танцев.

У него старшая на выданье, весной ей стукнуло двадцать четыре, замуж давно пора, да все никто не брал.

А тут, недавно, наконец, сосватали.

Потому, надо узнать, как шли у коллеги приготовления к свадьбе: сколько зарезали свиней, забивали ли бычка, сколько из этого вышло колбасы, ливерки, кровянки, и сколько сальтисона.

В танце молодой мужчина прижимает к себе молодицу:

–Ах, какая вы красивая, пани! Завидую тому, кто с вами забавляется!

–Та шо вы такое кажете!– Краснеет молодица,– не завидуйте, мой давно отдельно спит.

–То, может, разрешите мне немножко прислониться?– Мужчина незаметно тискает женщине грудь,– ах, как хорошо!

–Тихо, тихо,– шепчет молодица, и еще теснее прижимается к партнеру,– муж, увидит!

–Не бойтесь, не увидит,– окидывает взглядом окружение,– нас со столов не видно. Такие уже у вас красивые груди, так бы и…

–Т-с-с, могут услышать,– женщина закрывает ладошкой мужчине рот,– погодите… немного…

 

***

–Мальчик! Иди сюда!– Молодые девчата подзывают белобрысого пацана, что крутится промеж танцующих,– а правда, что жених твой брат?

–Угу!

–А тебя как зовут?

–Василько!

–Красивое имя. А, скажи, Васильку, кто тот парень, что сидит возле жениха?

–Та то, дружка. Ваня Хащевой. А шо?

–Познакомь меня с ним!– Беленькая кудрявая девушка наклоняется к пацану,– можешь?

–Угу! А, что мне за это будет?

–Поцелую!

–А, потрогать дашь?

–От, ты какой! – хохочут девчата,– а не рано еще?

 

***

–Ваня! Идем со мной!– Василько дергает дружку за рукав,– тут с тобой одна девушка хочет познакомиться!

–Отстань!

–Ну, пойдем,– тянет пацан,– жалко тебе, что ли?

–Отстань, говорю! Дай поесть. Не видишь, не присел за весь день, кручусь, как уж, ни выпить, ни закусить…

–Зато гонор, какой!– Жених хлопает Дружку по плечу.

–Гонор, гонор, на холеру мне сейчас гонор? Голодный, как собака. Тебе хорошо говорить! Перед свадьбой наелся, выпил, невесту потискал. А, я?

–А ты найди себе! Как думаешь, моя, зачем столько подружек пригласила? Есть из кого выбирать.

–Ваня, ну пошли,– ноет пацан,– Галя тебе сразу даст!

–Что? Какая Галя?

–Ну, та, беленькая, которая с тобой познакомиться хочет.

Дружка подымает голову, высматривает среди девчат беленькую, кидает в ее сторону пламенный взгляд.

В ответ получает многозначительную улыбку.

–А ты откуда знаешь?– Дружка наклоняется к пацану и, незаметно для окружающих, крутит ему ухо.

–Пусти, больно,– хнычет Василько,– она сама сказала.

Второй стол в самом разгаре, а есть и пить уже не хочется.

С соседями, кажется, говорить больше не о чем, а чернявая сидит далеко от меня.

Кручусь, выгадываю момент, чтобы незаметно выйти.

–Слушай!– Иван наклонился к уху, – я вижу, тебе тоже не сидится. Давай вместе, неудобно как-то одному…

Я кивнул головой и мы, стараясь не очень беспокоить гостей, шмыгнули на улицу.

Следом за нами вспотевшие от еды и выпивки выползают  некоторые гости.

«Разогнать сало», размять ноги, перекурить, поговорить «за життя …»

Уже стемнело.

В палатке и на улице сияют яркие гирлянды.

Музыка, уставшая от долгой работы, сидит в саду,вечеряет.

К столу через ветку ореха кинута переноска, в свете стоватки видно как устали музыканты.

–Откуда они, не знаешь?– Иван кивнул в сторону музыкантов,– местные, или приезжие?

– Из Глинницы. А, что?

–Хорошо играют. Особенно капельмейстер. Подойдем на пару слов? За такую игру не грех и поблагодарить.

–Так, может, мне за водкой сбегать? Как с пустыми руками?..

–У них есть, видишь, бутылка стоит. Не беспокойся, я найду, как отблагодарить.

 

–Пан Майстер!– обратился Иван к маэстро,– позвольте от души поблагодарить вас за ту музыку, что вы сегодня исполняли. Виват! Сильно! Хочу знать как имя ваше?

Седой маэстро поднял на Ивана глаза, покрутил пальцами усы:

–Сухолотюк. Мыкола Иванович.

–Мыкола Иванович, не сочтите за оскорбление, мне бы хотелось…– Иван потянулся в карман, достал кошелек, вынул сторублевку,– позвольте… за хорошую игру… давно не испытывал такой радости…

–За что ж такие деньги?– маэстро удивленно покачал головой.– За хорошую игру и десять рублей хватило бы. Присядьте,– маэстро пододвинул Ивану стул, с которого поспешно вскочил молоденький цымбалист.

Я удивился не меньше, чем маэстро.

Сто рублей в те времена были большие деньги.

Не просто большие. Огромные. За хорошую свадьбу музыкантам платили триста-триста пятьдесят, а тут… просто благодарность…

–Понравилось, говорите?– Маэстро взял сторублевку, разгладил ее на колене, сложил пополам и бережно положил во внутренний карман.– А, что больше всего?

–Все нравится. Только вы странно струны строите. Так в давние времена старые мастера делали: Лолли, Тартини. Вам подсказал кто?

–Так отец мой строил, и дед. Так и меня выучили. Я, ведь, по нотам не умею. А вы откуда про то знаете? Вы что, музыкант?– Маэстро заинтересованно глядел на Ивана.

–Играю.– Иван присел к столу.– Скрипач. При Киевской филармонии.

–А вы, извиняюсь, как на свадьбе оказались? Специально так издалека приехали, или как?

–Молодым дальний родич я. Совсем дальний, они и не знают про меня. Сам отсюда, уехал с родителями еще пацаном, с тех пор не довелось бывать на Буковине. Сейчас в отпуске, решил родню проведать, и нечаянно на свадьбу угодил. Удачно.

–И что же вы в филармонии играете? Симфонии, или наше?

–Всякое. Народное редко, практически никогда. Только дома, или в тесной компании, когда грустно – вспоминаем и играем.

–Попробуете?– маэстро протянул смычок.

–А, можно?– Иван бережно взял скрипку, приложил инструмент к уху, легонько прикоснулся пальцами к струнам. Послушал, заглянул зачем-то внутрь и, будто подтверждая свои мысли, кивнул головой.– Давнишняя. Секунду замешкался, покачал головой, нежно погладил скрипку, и протянул инструмент маэстро:

–Извините меня… сейчас не могу… не готов… Волнуюсь сильно. Если разрешите – чуть погодя.

–Та, не скромничайте! Играйте, а мы поможем.

Иван приладил скрипку, опустил на струны смычок.

Музыканты, готовившиеся подыграть, замерли от удивления.

Замерла и вся свадьба.

Иван играл музыку.

Дивную.

Играл не симфонию, и не народное, но, что-то такое родное, такое близкое, что хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

И, некоторые плакали.

Потом просили еще на бис, но Иван отказался.

Сказал, что свадьба – это праздник, нечего грустить, и надо веселиться. Так и, не упросили.

Поздно вечером, когда музыканты, на бис, в который раз заиграли молдавскую «Хору»; когда я договорился-таки с чернявой сходить за село погулять и ждал только сигнала, Иван придержал меня за рукав:

–Постой! Не горячись! Успеешь. Ты скрипку послушай, такое, раз в жизни случается.

– Как, раз в жизни,– не понял я.– Вот, чернявую я могу упустить – это да. Действительно, может, и не увидимся потом. А на свадьбах я еще побываю, наслушаюсь.

–Не спеши,– настаивал Иван,– вслушайся. Скрипка чудо! Звук чистый, теплый. Такую скрипку точно больше не услышишь. Умели раньше делать, не то, что сейчас! Только струны бы сменить, повизгивает металл. Надо бы натуральные, из жил, да где их возьмешь?

Меня удивило, с какой теплотой Иван отзывался об инструменте:

– Ты о скрипке так говоришь, будто о своей девушке. А, как на мое, скрипка, как скрипка. Старая, потертая. Новая, наверное, лучше?

Иван снисходительно улыбнулся:

–Скрипка непростая. Каким чудом она сюда попала?– Удивленно качал головой.

–Чего тут непонятного?– Не унимался я.– Сколько на свадьбы хожу – все музыканты на старых инструментах играют. На новые – денег жалеют. И этот Сухолотюк – тоже, наверное, скупердяй. Подумаешь, по наследству досталась. Мог бы уже и новую себе купить! А, если тебе так понравилась скрипка – перекупи, и забавляйся себе на здоровье. Дурных грошей, я вижу, у тебя много.

– На такую скрипку никаких денег не хватит. Да и не продаст он ее. Понимаешь!– Иван цепко держал меня за рукав,– я внутрь заглядывал. Там дата стоит, и надпись. Ей больше двухсот лет! Ранний Гварнери!

–Ну, и что? Кто он, этот, как ты говоришь, Гвар… чтобы из-за него так себе нервы рвать? Я, например, и не слышал про такого. А не продаст дед скрипку – укради! Подумаешь, великое дело! Сейчас все крадут. И, ничего.

–Как укради?– Иван аж оторопел.

–А, что тут такого?

–Ты серьезно?– Иван нахмурился, лицо его стало недобрым.

– Успокойся! Шуткую я. Грех красть! Знаю! А ты с Маэстро все-таки поговори. Старый он уже, сколько ему еще играть? Пять лет, десять?.. Предложи хорошую цену, деньги теперь всем нужны, может, и сторгуетесь.

Иван стоял в задумчивости.

–Ладно, решай сам, а я пойду. Ждут. Видишь?

Чернявая стояла в воротах и выразительно смотрела в нашу сторону.

Потом слегка кивнула головой, поправила платок и направилась на выход из двора.

Я выждал минуту и шмыгнул за ворота, в трепетном предчувствии скорой встречи с таким желанным, и тоже жаждущим любви телом.

 

***

Сторговал Иван тогда скрипку, или нет – не знаю.

Молодой тогда был, глупый, казалось, все еще в жизни будет, и не раз.

Не интересна мне была судьба скрипки, другое было на уме.

Только спустя годы дошло до меня, что такое скрипка «Сделана мастером Джюзеппэ-Антонио Гварнери в 1726 году»

Жаль!

Уже и не послушать, не прикоснуться.

Обидно, что такое упустил!

А, все потому что, тяму не было.

Когда нет тяму…

  • 22.11.2017 19:13

kogda 2

Чаще всего после свадьбы случаются дети. Обычно это мальчики или девочки. Правда, в жизни бывает и так, что дети рождаются и до свадьбы, или вообще без нее.

Бывает, но тогда женитьба – это не праздник жизни.

Разве ж это правильно, когда папка и мамка, они же жених и невеста, тихо и незаметно просто регистрируются в ЗАГСе?

А все остальное когда?

Нет!

Свадьба должна быть у всех!

Настоящая!

Когда молодые «при параде»: она вся в белом и фате, он – в черном и галстуке. И перед этим обязательно должно быть настоящее сватовство: «…у вас – товар, у нас – купец…», с волнениями, переживаниями и хлопотами по предстоящему торжеству.

У каждого народа свои обычаи, всяк играет свадьбу по-своему.

И у всех это красиво.

Правда, про других я знаю мало, бывал редко и не запомнил, потому, я про свадьбу на Буковине.

 

***

Конец августа, пятница, четыре пополудни. Во дворе дома установлен большой, обтянутый армейским брезентом балаган.

Вход в него украшен еловыми ветками, на коньке огромный венок живых цветов.

Сейчас стенки балагана подвернуты кверху, видны крытые белыми клеенчатыми скатертями, длинные, буквой П столы.

По обеим сторонам от них лавки, застеленные разноцветными дорожками.

На столах, через равные промежутки, выставлена водка, вино, пиво, минеральная вода, тарелки с мясной нарезкой, хлебом, салатами и прочей кулинарией.

По количеству приглашенных – приборы: тарелка, ложка, вилка, и стограммовая стопка.

Гости за столами еще не сидят, сейчас вокруг балагана подготовительная суета, добровольные помощники помогают в сервировке, расставляют напитки,отгоняют ос и мух.

В тенечке, под грецким орехом, отдельно от всех, сидят  музыканты.

Они приехали к двенадцати, играли молодым марш Мендельсона в ЗАГСе, играли по дороге домой, теперь отдыхают.

Их уже покормили и разрешили выпить по порции горилки.

–Знаешь, наша музыка из Глинницы! Сухолотюки! Из первых в селе!– Похвасталась родственница жениха, которая была на несколько родственных колен ближе к нему, чем я.– Гоноровая будет свадьба!

Глинница и Шипинцы в Черновицкой области считаются цыганскими селами и в них, кажется, испокон веку, обитают одни музыканты.

Что ни хата, то семейный ансамбль.

Играют в таком ансамбле все, от мала, до велика, и искусство это передается из поколения в поколение.

Но, на все село, одна или две хаты выделяются своим изумительным мастерством.

О таких музыкантах ходят легенды, и всякий уважающий себя хозяин старается заполучить их на торжество в первую очередь.

Хотя сделать это весьма непросто. 

Потому, договариваться надо загодя, месяца за три, а иногда и за полгода вперед.

Под орехом для музыкантов оборудовано место отдыха: поставлены стол, стулья, в корыте охлаждается минеральная вода и квас.

Патлатый, седой маэстро, в вышитой рубашке, свободных штанах и стоптанных лаковых туфлях сидит на стуле, широко расставив ноги.

Его толстый живот переваливает через широкий с бляхами ремень, прикрывает скрипку, что лежит на коленях.

На круглом, с вислыми усами лице, легкий интерес к происходящему.

Аккордеонист и ударник сидят чуть поодаль, на простеленной, прямо на траву, дорожке, отмахиваются от надоедливых мух, вполголоса ведут неторопливый разговор.

Молоденький, еще безусый, веселый и любопытный цымбалист строит инструмент – легонько ударяет молоточками по струнам – пробует звук.

На нем отороченный серым каракулем кожушок, вышитая красным и черным рубашка, белые полотняные панталоны и постолы (гуцульские лапти).

На голове, в тон кожушку серого каракуля кучма (папаха). 

Кларнет – черный, с впалыми щеками и грустным взглядом цыган, курит папироску.

Темно-синяя широкополая шляпа кидает на лицо глубокую тень; малиновая рубаха, черный цивильный костюм и хромовые сапоги плотно облегают его худощавую фигуру.

Молодой, широкоплечий, высокий и красивый трубач присел за орехом, выпивает еще стопку горилки, бутылку которой он незаметно стащил из кладовки и заблаговременно припрятал в лопухах.

На его почти двухметровый рост и больше ста килограмм веса той дозы, что выставили утром хозяева явно недостаточно.

А труды ему предстоят большие, он играет на двух инструментах: на альте, и на тромбоне.

–Вуйку! Грайте марш! Гости идут!– Подлетел к музыкантам белобрысый пацан.

На пороге дома встали жених и невеста, за ними, торопливо выстраиваются родители.

В распахнутых настежь воротах показались гости.

Маэстро надел на голову капелюх, приладил под щеку скрипку, и кивнул партнерам.

Музыканты сделали стойку.

– Марш «Батько и Матка идут!»– и ударил смычком.

Встрепенулся молоденький цымбалист, запрыгали по струнам его молоточки: тын-тын-тын, рассыпались нежные звуки.

Скрипнул аккордеон, загнусавил кларнет, бум-ца – гупнул барабан.

Все это дало потрясающий ансамбль, мелодия расширилась, заиграла красками, и заполонила все вокруг.

 

***

Иван Мыколайчук, с которым мы оказались соседями по столу, в нашей родне точно не числился.

Я бы знал.

С виду обычный человек, в цивильном костюме, не гоношился и не делал из себя цацу, хоть и старше меня был лет на десять.

За столом мы сидели вместе, среди таких же дальних родственников (за столы рассаживают по ранжиру: близких родственников или важных гостей садят за основной стол, поближе к жениху и невесте, дальше – более отдаленная родня а, в конец стола вся остальная публика).

Застолья на свадьбах долгие, сошлись с Иваном мы быстро, и скоро весело пили горилку за здоровье молодых, как все кричали – горько, закусывали за обе щеки, и успевали делать комплименты соседкам по столу.

Единственно, что отличало Ивана от всех гостей, это то, как он реагировал музыку.

Как только звучали первые аккорды, он весь, как мне казалось, напрягался, и так слушал, будто и не существовало ничего вокруг.

А играли музыканты, надо сказать, сильно.

Так, что каждая мелодия брала за сердце, ноги сами начинали двигаться в такт, хотелось тут же вскочить и куда-то лететь.

 

***

Музыканты прохаживаются промеж пирующих, играют «до аппетиту».

Маэстро впереди, ведет на скрипке мелодию, кланяется направо и налево.

–Пане Майстер!– Моложавый гость, сосед от меня справа, громко, чтобы все слышали,– заграйте на скрипке так, шобы аж у грудях запалилось.  Десять рублей даю!

–Го-го!– загудел стол.

Маэстро наклонился к гостю, скрипочка под ухо заструила бархат...

У моложавого на глаза навернулась слеза. Поднялся, кинул маэстро десятку, утерся, поднял вверх чарку:

–Молодым слава!

–Слава!– Заревел круглый, как арбуз мужик.– Вивать!

–Слава! – Поддержали соседи по столу. – Будьмо!

Чернявая молодица, что сидит напротив меня, наклонилась к подружке:

–Ты посмотри! Такой красивый мужчинка, и при деньгах! Один на свадьбу пришел! Чего бы то?

– Или не женатый еще, или разведен. А, тебе что?

–Та, вот, думаю, чего это я так рано за своего замуж пошла? Черт попутав!

–Тебя не черт,– переходит на шепот подружка,– тебя твоя п…– хихикают.

 

***

–Наклонись, что-то тебе на ушко скажу,– крепкая молодящаяся разведенка незаметно щипает сидящего рядом сына и шипит ему на ухо:

–Смотри, дурню, как жениться надо. Мыкола какую девку взял!

–Какую? Девушка, как девушка. И не красавица, и фигура не та...

–Не красавица,– зло передразнивает сына,– зачем ей красота? Она же дочь председателя колхоза! За ней и хату дают, и машину, и всякого добра полно. Он теперь хоть и в примаках, зато, как в масле. Всем вам нос утер. А ты, на этой голодранке решил жениться. Подожди, попьет она еще нашей крови. Весь век голодным и в обносках будешь!

–Зато, я люблю ее!

–Любовь, любовь… Тьфу, ты, Господи! Все молодые такие дурные, или только мой?– Киснет женщина.

 

***

Первый стол подходит к концу часа три спустя.

Музыканты уже во дворе, во весь дух заиграли «до танцю».

Свадьба заволновалась.

Родня жениха, те, кто постарше и важные гости прекратили разговоры, повернулись к музыкантам, чтобы лучше было видеть и слышать.

Молодежь высыпала на поляну, начала танец.

Жених маялся, было видно, как ему хочется оказаться там, среди танцующих, но, пока нельзя.

Ах, как играют музыканты.

Как глубоко и проникновенно, до самого сердца достает скрипка, как нежно ласкают слух цымбалы, тревожит душу аккордеон.

Пар-ба, пар-ба,– неожиданно вступил альт, и дальше повел соло,– ­ па -ра- ра- ра- ра- а- а …

Я стою среди гостей близко к музыкантам, выглядываю, с кем бы потанцевать.

–Мой, як файно грае трубочка!– Топнула ножкой в красном сапожке чернявая молодица.

Ее богато вытканный платок сполз с плеч, радугой засверкала вышитая разноцветным бисером рубашка, блеснули в ушах аметистовые кульчики.

Трубач подмигнул чернявой, и сильнее надул щеки.

Его большие толстые пальцы удивительно проворно побежали по клавишам,– ра-ра-ра-а-а…

– Пани! Можно вас до танцю?– я положил руку чернявой на талию.

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Молодой!– Прищурила глаза.– Прыткий. Руки, какие горячие…

– Та то, я от волнения, пани. Вы такая красивая!..

Музыканты чередуют быстрое и медленное.

На задушевном медленном молодой мужчина топчет ногой окурок, быстро подходит к женской половине, кланяется грудастенькой молодице:

–Не откажете?

–Та, чего бы это?– улыбается,– охотно иду.

Мужчина ведет партнершу в самую гущу.

Грудастенькую он высмотрел еще перед застольем и, что называется, положил на нее глаз.

Они уже два раза потанцевали и успели познакомиться.

Муж молодицы, бухгалтер соседнего колхоза еще пьет горилку с родителями невесты.

Ему не до танцев.

У него старшая на выданье, весной ей стукнуло двадцать четыре, замуж давно пора, да все никто не брал.

А тут, недавно, наконец, сосватали.

Потому, надо узнать, как шли у коллеги приготовления к свадьбе: сколько зарезали свиней, забивали ли бычка, сколько из этого вышло колбасы, ливерки, кровянки, и сколько сальтисона.

В танце молодой мужчина прижимает к себе молодицу:

–Ах, какая вы красивая, пани! Завидую тому, кто с вами забавляется!

–Та шо вы такое кажете!– Краснеет молодица,– не завидуйте, мой давно отдельно спит.

–То, может, разрешите мне немножко прислониться?– Мужчина незаметно тискает женщине грудь,– ах, как хорошо!

–Тихо, тихо,– шепчет молодица, и еще теснее прижимается к партнеру,– муж, увидит!

–Не бойтесь, не увидит,– окидывает взглядом окружение,– нас со столов не видно. Такие уже у вас красивые груди, так бы и…

–Т-с-с, могут услышать,– женщина закрывает ладошкой мужчине рот,– погодите… немного…

 

***

–Мальчик! Иди сюда!– Молодые девчата подзывают белобрысого пацана, что крутится промеж танцующих,– а правда, что жених твой брат?

–Угу!

–А тебя как зовут?

–Василько!

–Красивое имя. А, скажи, Васильку, кто тот парень, что сидит возле жениха?

–Та то, дружка. Ваня Хащевой. А шо?

–Познакомь меня с ним!– Беленькая кудрявая девушка наклоняется к пацану,– можешь?

–Угу! А, что мне за это будет?

–Поцелую!

–А, потрогать дашь?

–От, ты какой! – хохочут девчата,– а не рано еще?

 

***

–Ваня! Идем со мной!– Василько дергает дружку за рукав,– тут с тобой одна девушка хочет познакомиться!

–Отстань!

–Ну, пойдем,– тянет пацан,– жалко тебе, что ли?

–Отстань, говорю! Дай поесть. Не видишь, не присел за весь день, кручусь, как уж, ни выпить, ни закусить…

–Зато гонор, какой!– Жених хлопает Дружку по плечу.

–Гонор, гонор, на холеру мне сейчас гонор? Голодный, как собака. Тебе хорошо говорить! Перед свадьбой наелся, выпил, невесту потискал. А, я?

–А ты найди себе! Как думаешь, моя, зачем столько подружек пригласила? Есть из кого выбирать.

–Ваня, ну пошли,– ноет пацан,– Галя тебе сразу даст!

–Что? Какая Галя?

–Ну, та, беленькая, которая с тобой познакомиться хочет.

Дружка подымает голову, высматривает среди девчат беленькую, кидает в ее сторону пламенный взгляд.

В ответ получает многозначительную улыбку.

–А ты откуда знаешь?– Дружка наклоняется к пацану и, незаметно для окружающих, крутит ему ухо.

–Пусти, больно,– хнычет Василько,– она сама сказала.

Второй стол в самом разгаре, а есть и пить уже не хочется.

С соседями, кажется, говорить больше не о чем, а чернявая сидит далеко от меня.

Кручусь, выгадываю момент, чтобы незаметно выйти.

–Слушай!– Иван наклонился к уху, – я вижу, тебе тоже не сидится. Давай вместе, неудобно как-то одному…

Я кивнул головой и мы, стараясь не очень беспокоить гостей, шмыгнули на улицу.

Следом за нами вспотевшие от еды и выпивки выползают  некоторые гости.

«Разогнать сало», размять ноги, перекурить, поговорить «за життя …»

Уже стемнело.

В палатке и на улице сияют яркие гирлянды.

Музыка, уставшая от долгой работы, сидит в саду,вечеряет.

К столу через ветку ореха кинута переноска, в свете стоватки видно как устали музыканты.

–Откуда они, не знаешь?– Иван кивнул в сторону музыкантов,– местные, или приезжие?

– Из Глинницы. А, что?

–Хорошо играют. Особенно капельмейстер. Подойдем на пару слов? За такую игру не грех и поблагодарить.

–Так, может, мне за водкой сбегать? Как с пустыми руками?..

–У них есть, видишь, бутылка стоит. Не беспокойся, я найду, как отблагодарить.

 

–Пан Майстер!– обратился Иван к маэстро,– позвольте от души поблагодарить вас за ту музыку, что вы сегодня исполняли. Виват! Сильно! Хочу знать как имя ваше?

Седой маэстро поднял на Ивана глаза, покрутил пальцами усы:

–Сухолотюк. Мыкола Иванович.

–Мыкола Иванович, не сочтите за оскорбление, мне бы хотелось…– Иван потянулся в карман, достал кошелек, вынул сторублевку,– позвольте… за хорошую игру… давно не испытывал такой радости…

–За что ж такие деньги?– маэстро удивленно покачал головой.– За хорошую игру и десять рублей хватило бы. Присядьте,– маэстро пододвинул Ивану стул, с которого поспешно вскочил молоденький цымбалист.

Я удивился не меньше, чем маэстро.

Сто рублей в те времена были большие деньги.

Не просто большие. Огромные. За хорошую свадьбу музыкантам платили триста-триста пятьдесят, а тут… просто благодарность…

–Понравилось, говорите?– Маэстро взял сторублевку, разгладил ее на колене, сложил пополам и бережно положил во внутренний карман.– А, что больше всего?

–Все нравится. Только вы странно струны строите. Так в давние времена старые мастера делали: Лолли, Тартини. Вам подсказал кто?

–Так отец мой строил, и дед. Так и меня выучили. Я, ведь, по нотам не умею. А вы откуда про то знаете? Вы что, музыкант?– Маэстро заинтересованно глядел на Ивана.

–Играю.– Иван присел к столу.– Скрипач. При Киевской филармонии.

–А вы, извиняюсь, как на свадьбе оказались? Специально так издалека приехали, или как?

–Молодым дальний родич я. Совсем дальний, они и не знают про меня. Сам отсюда, уехал с родителями еще пацаном, с тех пор не довелось бывать на Буковине. Сейчас в отпуске, решил родню проведать, и нечаянно на свадьбу угодил. Удачно.

–И что же вы в филармонии играете? Симфонии, или наше?

–Всякое. Народное редко, практически никогда. Только дома, или в тесной компании, когда грустно – вспоминаем и играем.

–Попробуете?– маэстро протянул смычок.

–А, можно?– Иван бережно взял скрипку, приложил инструмент к уху, легонько прикоснулся пальцами к струнам. Послушал, заглянул зачем-то внутрь и, будто подтверждая свои мысли, кивнул головой.– Давнишняя. Секунду замешкался, покачал головой, нежно погладил скрипку, и протянул инструмент маэстро:

–Извините меня… сейчас не могу… не готов… Волнуюсь сильно. Если разрешите – чуть погодя.

–Та, не скромничайте! Играйте, а мы поможем.

Иван приладил скрипку, опустил на струны смычок.

Музыканты, готовившиеся подыграть, замерли от удивления.

Замерла и вся свадьба.

Иван играл музыку.

Дивную.

Играл не симфонию, и не народное, но, что-то такое родное, такое близкое, что хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

И, некоторые плакали.

Потом просили еще на бис, но Иван отказался.

Сказал, что свадьба – это праздник, нечего грустить, и надо веселиться. Так и, не упросили.

Поздно вечером, когда музыканты, на бис, в который раз заиграли молдавскую «Хору»; когда я договорился-таки с чернявой сходить за село погулять и ждал только сигнала, Иван придержал меня за рукав:

–Постой! Не горячись! Успеешь. Ты скрипку послушай, такое, раз в жизни случается.

– Как, раз в жизни,– не понял я.– Вот, чернявую я могу упустить – это да. Действительно, может, и не увидимся потом. А на свадьбах я еще побываю, наслушаюсь.

–Не спеши,– настаивал Иван,– вслушайся. Скрипка чудо! Звук чистый, теплый. Такую скрипку точно больше не услышишь. Умели раньше делать, не то, что сейчас! Только струны бы сменить, повизгивает металл. Надо бы натуральные, из жил, да где их возьмешь?

Меня удивило, с какой теплотой Иван отзывался об инструменте:

– Ты о скрипке так говоришь, будто о своей девушке. А, как на мое, скрипка, как скрипка. Старая, потертая. Новая, наверное, лучше?

Иван снисходительно улыбнулся:

–Скрипка непростая. Каким чудом она сюда попала?– Удивленно качал головой.

–Чего тут непонятного?– Не унимался я.– Сколько на свадьбы хожу – все музыканты на старых инструментах играют. На новые – денег жалеют. И этот Сухолотюк – тоже, наверное, скупердяй. Подумаешь, по наследству досталась. Мог бы уже и новую себе купить! А, если тебе так понравилась скрипка – перекупи, и забавляйся себе на здоровье. Дурных грошей, я вижу, у тебя много.

– На такую скрипку никаких денег не хватит. Да и не продаст он ее. Понимаешь!– Иван цепко держал меня за рукав,– я внутрь заглядывал. Там дата стоит, и надпись. Ей больше двухсот лет! Ранний Гварнери!

–Ну, и что? Кто он, этот, как ты говоришь, Гвар… чтобы из-за него так себе нервы рвать? Я, например, и не слышал про такого. А не продаст дед скрипку – укради! Подумаешь, великое дело! Сейчас все крадут. И, ничего.

–Как укради?– Иван аж оторопел.

–А, что тут такого?

–Ты серьезно?– Иван нахмурился, лицо его стало недобрым.

– Успокойся! Шуткую я. Грех красть! Знаю! А ты с Маэстро все-таки поговори. Старый он уже, сколько ему еще играть? Пять лет, десять?.. Предложи хорошую цену, деньги теперь всем нужны, может, и сторгуетесь.

Иван стоял в задумчивости.

–Ладно, решай сам, а я пойду. Ждут. Видишь?

Чернявая стояла в воротах и выразительно смотрела в нашу сторону.

Потом слегка кивнула головой, поправила платок и направилась на выход из двора.

Я выждал минуту и шмыгнул за ворота, в трепетном предчувствии скорой встречи с таким желанным, и тоже жаждущим любви телом.

 

***

Сторговал Иван тогда скрипку, или нет – не знаю.

Молодой тогда был, глупый, казалось, все еще в жизни будет, и не раз.

Не интересна мне была судьба скрипки, другое было на уме.

Только спустя годы дошло до меня, что такое скрипка «Сделана мастером Джюзеппэ-Антонио Гварнери в 1726 году»

Жаль!

Уже и не послушать, не прикоснуться.

Обидно, что такое упустил!

А, все потому что, тяму не было.

Когда нет тяму…

  • 22.11.2017 19:13

kogda 2

Чаще всего после свадьбы случаются дети. Обычно это мальчики или девочки. Правда, в жизни бывает и так, что дети рождаются и до свадьбы, или вообще без нее.

Бывает, но тогда женитьба – это не праздник жизни.

Разве ж это правильно, когда папка и мамка, они же жених и невеста, тихо и незаметно просто регистрируются в ЗАГСе?

А все остальное когда?

Нет!

Свадьба должна быть у всех!

Настоящая!

Когда молодые «при параде»: она вся в белом и фате, он – в черном и галстуке. И перед этим обязательно должно быть настоящее сватовство: «…у вас – товар, у нас – купец…», с волнениями, переживаниями и хлопотами по предстоящему торжеству.

У каждого народа свои обычаи, всяк играет свадьбу по-своему.

И у всех это красиво.

Правда, про других я знаю мало, бывал редко и не запомнил, потому, я про свадьбу на Буковине.

 

***

Конец августа, пятница, четыре пополудни. Во дворе дома установлен большой, обтянутый армейским брезентом балаган.

Вход в него украшен еловыми ветками, на коньке огромный венок живых цветов.

Сейчас стенки балагана подвернуты кверху, видны крытые белыми клеенчатыми скатертями, длинные, буквой П столы.

По обеим сторонам от них лавки, застеленные разноцветными дорожками.

На столах, через равные промежутки, выставлена водка, вино, пиво, минеральная вода, тарелки с мясной нарезкой, хлебом, салатами и прочей кулинарией.

По количеству приглашенных – приборы: тарелка, ложка, вилка, и стограммовая стопка.

Гости за столами еще не сидят, сейчас вокруг балагана подготовительная суета, добровольные помощники помогают в сервировке, расставляют напитки,отгоняют ос и мух.

В тенечке, под грецким орехом, отдельно от всех, сидят  музыканты.

Они приехали к двенадцати, играли молодым марш Мендельсона в ЗАГСе, играли по дороге домой, теперь отдыхают.

Их уже покормили и разрешили выпить по порции горилки.

–Знаешь, наша музыка из Глинницы! Сухолотюки! Из первых в селе!– Похвасталась родственница жениха, которая была на несколько родственных колен ближе к нему, чем я.– Гоноровая будет свадьба!

Глинница и Шипинцы в Черновицкой области считаются цыганскими селами и в них, кажется, испокон веку, обитают одни музыканты.

Что ни хата, то семейный ансамбль.

Играют в таком ансамбле все, от мала, до велика, и искусство это передается из поколения в поколение.

Но, на все село, одна или две хаты выделяются своим изумительным мастерством.

О таких музыкантах ходят легенды, и всякий уважающий себя хозяин старается заполучить их на торжество в первую очередь.

Хотя сделать это весьма непросто. 

Потому, договариваться надо загодя, месяца за три, а иногда и за полгода вперед.

Под орехом для музыкантов оборудовано место отдыха: поставлены стол, стулья, в корыте охлаждается минеральная вода и квас.

Патлатый, седой маэстро, в вышитой рубашке, свободных штанах и стоптанных лаковых туфлях сидит на стуле, широко расставив ноги.

Его толстый живот переваливает через широкий с бляхами ремень, прикрывает скрипку, что лежит на коленях.

На круглом, с вислыми усами лице, легкий интерес к происходящему.

Аккордеонист и ударник сидят чуть поодаль, на простеленной, прямо на траву, дорожке, отмахиваются от надоедливых мух, вполголоса ведут неторопливый разговор.

Молоденький, еще безусый, веселый и любопытный цымбалист строит инструмент – легонько ударяет молоточками по струнам – пробует звук.

На нем отороченный серым каракулем кожушок, вышитая красным и черным рубашка, белые полотняные панталоны и постолы (гуцульские лапти).

На голове, в тон кожушку серого каракуля кучма (папаха). 

Кларнет – черный, с впалыми щеками и грустным взглядом цыган, курит папироску.

Темно-синяя широкополая шляпа кидает на лицо глубокую тень; малиновая рубаха, черный цивильный костюм и хромовые сапоги плотно облегают его худощавую фигуру.

Молодой, широкоплечий, высокий и красивый трубач присел за орехом, выпивает еще стопку горилки, бутылку которой он незаметно стащил из кладовки и заблаговременно припрятал в лопухах.

На его почти двухметровый рост и больше ста килограмм веса той дозы, что выставили утром хозяева явно недостаточно.

А труды ему предстоят большие, он играет на двух инструментах: на альте, и на тромбоне.

–Вуйку! Грайте марш! Гости идут!– Подлетел к музыкантам белобрысый пацан.

На пороге дома встали жених и невеста, за ними, торопливо выстраиваются родители.

В распахнутых настежь воротах показались гости.

Маэстро надел на голову капелюх, приладил под щеку скрипку, и кивнул партнерам.

Музыканты сделали стойку.

– Марш «Батько и Матка идут!»– и ударил смычком.

Встрепенулся молоденький цымбалист, запрыгали по струнам его молоточки: тын-тын-тын, рассыпались нежные звуки.

Скрипнул аккордеон, загнусавил кларнет, бум-ца – гупнул барабан.

Все это дало потрясающий ансамбль, мелодия расширилась, заиграла красками, и заполонила все вокруг.

 

***

Иван Мыколайчук, с которым мы оказались соседями по столу, в нашей родне точно не числился.

Я бы знал.

С виду обычный человек, в цивильном костюме, не гоношился и не делал из себя цацу, хоть и старше меня был лет на десять.

За столом мы сидели вместе, среди таких же дальних родственников (за столы рассаживают по ранжиру: близких родственников или важных гостей садят за основной стол, поближе к жениху и невесте, дальше – более отдаленная родня а, в конец стола вся остальная публика).

Застолья на свадьбах долгие, сошлись с Иваном мы быстро, и скоро весело пили горилку за здоровье молодых, как все кричали – горько, закусывали за обе щеки, и успевали делать комплименты соседкам по столу.

Единственно, что отличало Ивана от всех гостей, это то, как он реагировал музыку.

Как только звучали первые аккорды, он весь, как мне казалось, напрягался, и так слушал, будто и не существовало ничего вокруг.

А играли музыканты, надо сказать, сильно.

Так, что каждая мелодия брала за сердце, ноги сами начинали двигаться в такт, хотелось тут же вскочить и куда-то лететь.

 

***

Музыканты прохаживаются промеж пирующих, играют «до аппетиту».

Маэстро впереди, ведет на скрипке мелодию, кланяется направо и налево.

–Пане Майстер!– Моложавый гость, сосед от меня справа, громко, чтобы все слышали,– заграйте на скрипке так, шобы аж у грудях запалилось.  Десять рублей даю!

–Го-го!– загудел стол.

Маэстро наклонился к гостю, скрипочка под ухо заструила бархат...

У моложавого на глаза навернулась слеза. Поднялся, кинул маэстро десятку, утерся, поднял вверх чарку:

–Молодым слава!

–Слава!– Заревел круглый, как арбуз мужик.– Вивать!

–Слава! – Поддержали соседи по столу. – Будьмо!

Чернявая молодица, что сидит напротив меня, наклонилась к подружке:

–Ты посмотри! Такой красивый мужчинка, и при деньгах! Один на свадьбу пришел! Чего бы то?

– Или не женатый еще, или разведен. А, тебе что?

–Та, вот, думаю, чего это я так рано за своего замуж пошла? Черт попутав!

–Тебя не черт,– переходит на шепот подружка,– тебя твоя п…– хихикают.

 

***

–Наклонись, что-то тебе на ушко скажу,– крепкая молодящаяся разведенка незаметно щипает сидящего рядом сына и шипит ему на ухо:

–Смотри, дурню, как жениться надо. Мыкола какую девку взял!

–Какую? Девушка, как девушка. И не красавица, и фигура не та...

–Не красавица,– зло передразнивает сына,– зачем ей красота? Она же дочь председателя колхоза! За ней и хату дают, и машину, и всякого добра полно. Он теперь хоть и в примаках, зато, как в масле. Всем вам нос утер. А ты, на этой голодранке решил жениться. Подожди, попьет она еще нашей крови. Весь век голодным и в обносках будешь!

–Зато, я люблю ее!

–Любовь, любовь… Тьфу, ты, Господи! Все молодые такие дурные, или только мой?– Киснет женщина.

 

***

Первый стол подходит к концу часа три спустя.

Музыканты уже во дворе, во весь дух заиграли «до танцю».

Свадьба заволновалась.

Родня жениха, те, кто постарше и важные гости прекратили разговоры, повернулись к музыкантам, чтобы лучше было видеть и слышать.

Молодежь высыпала на поляну, начала танец.

Жених маялся, было видно, как ему хочется оказаться там, среди танцующих, но, пока нельзя.

Ах, как играют музыканты.

Как глубоко и проникновенно, до самого сердца достает скрипка, как нежно ласкают слух цымбалы, тревожит душу аккордеон.

Пар-ба, пар-ба,– неожиданно вступил альт, и дальше повел соло,– ­ па -ра- ра- ра- ра- а- а …

Я стою среди гостей близко к музыкантам, выглядываю, с кем бы потанцевать.

–Мой, як файно грае трубочка!– Топнула ножкой в красном сапожке чернявая молодица.

Ее богато вытканный платок сполз с плеч, радугой засверкала вышитая разноцветным бисером рубашка, блеснули в ушах аметистовые кульчики.

Трубач подмигнул чернявой, и сильнее надул щеки.

Его большие толстые пальцы удивительно проворно побежали по клавишам,– ра-ра-ра-а-а…

– Пани! Можно вас до танцю?– я положил руку чернявой на талию.

Она окинула меня оценивающим взглядом:

– Молодой!– Прищурила глаза.– Прыткий. Руки, какие горячие…

– Та то, я от волнения, пани. Вы такая красивая!..

Музыканты чередуют быстрое и медленное.

На задушевном медленном молодой мужчина топчет ногой окурок, быстро подходит к женской половине, кланяется грудастенькой молодице:

–Не откажете?

–Та, чего бы это?– улыбается,– охотно иду.

Мужчина ведет партнершу в самую гущу.

Грудастенькую он высмотрел еще перед застольем и, что называется, положил на нее глаз.

Они уже два раза потанцевали и успели познакомиться.

Муж молодицы, бухгалтер соседнего колхоза еще пьет горилку с родителями невесты.

Ему не до танцев.

У него старшая на выданье, весной ей стукнуло двадцать четыре, замуж давно пора, да все никто не брал.

А тут, недавно, наконец, сосватали.

Потому, надо узнать, как шли у коллеги приготовления к свадьбе: сколько зарезали свиней, забивали ли бычка, сколько из этого вышло колбасы, ливерки, кровянки, и сколько сальтисона.

В танце молодой мужчина прижимает к себе молодицу:

–Ах, какая вы красивая, пани! Завидую тому, кто с вами забавляется!

–Та шо вы такое кажете!– Краснеет молодица,– не завидуйте, мой давно отдельно спит.

–То, может, разрешите мне немножко прислониться?– Мужчина незаметно тискает женщине грудь,– ах, как хорошо!

–Тихо, тихо,– шепчет молодица, и еще теснее прижимается к партнеру,– муж, увидит!

–Не бойтесь, не увидит,– окидывает взглядом окружение,– нас со столов не видно. Такие уже у вас красивые груди, так бы и…

–Т-с-с, могут услышать,– женщина закрывает ладошкой мужчине рот,– погодите… немного…

 

***

–Мальчик! Иди сюда!– Молодые девчата подзывают белобрысого пацана, что крутится промеж танцующих,– а правда, что жених твой брат?

–Угу!

–А тебя как зовут?

–Василько!

–Красивое имя. А, скажи, Васильку, кто тот парень, что сидит возле жениха?

–Та то, дружка. Ваня Хащевой. А шо?

–Познакомь меня с ним!– Беленькая кудрявая девушка наклоняется к пацану,– можешь?

–Угу! А, что мне за это будет?

–Поцелую!

–А, потрогать дашь?

–От, ты какой! – хохочут девчата,– а не рано еще?

 

***

–Ваня! Идем со мной!– Василько дергает дружку за рукав,– тут с тобой одна девушка хочет познакомиться!

–Отстань!

–Ну, пойдем,– тянет пацан,– жалко тебе, что ли?

–Отстань, говорю! Дай поесть. Не видишь, не присел за весь день, кручусь, как уж, ни выпить, ни закусить…

–Зато гонор, какой!– Жених хлопает Дружку по плечу.

–Гонор, гонор, на холеру мне сейчас гонор? Голодный, как собака. Тебе хорошо говорить! Перед свадьбой наелся, выпил, невесту потискал. А, я?

–А ты найди себе! Как думаешь, моя, зачем столько подружек пригласила? Есть из кого выбирать.

–Ваня, ну пошли,– ноет пацан,– Галя тебе сразу даст!

–Что? Какая Галя?

–Ну, та, беленькая, которая с тобой познакомиться хочет.

Дружка подымает голову, высматривает среди девчат беленькую, кидает в ее сторону пламенный взгляд.

В ответ получает многозначительную улыбку.

–А ты откуда знаешь?– Дружка наклоняется к пацану и, незаметно для окружающих, крутит ему ухо.

–Пусти, больно,– хнычет Василько,– она сама сказала.

Второй стол в самом разгаре, а есть и пить уже не хочется.

С соседями, кажется, говорить больше не о чем, а чернявая сидит далеко от меня.

Кручусь, выгадываю момент, чтобы незаметно выйти.

–Слушай!– Иван наклонился к уху, – я вижу, тебе тоже не сидится. Давай вместе, неудобно как-то одному…

Я кивнул головой и мы, стараясь не очень беспокоить гостей, шмыгнули на улицу.

Следом за нами вспотевшие от еды и выпивки выползают  некоторые гости.

«Разогнать сало», размять ноги, перекурить, поговорить «за життя …»

Уже стемнело.

В палатке и на улице сияют яркие гирлянды.

Музыка, уставшая от долгой работы, сидит в саду,вечеряет.

К столу через ветку ореха кинута переноска, в свете стоватки видно как устали музыканты.

–Откуда они, не знаешь?– Иван кивнул в сторону музыкантов,– местные, или приезжие?

– Из Глинницы. А, что?

–Хорошо играют. Особенно капельмейстер. Подойдем на пару слов? За такую игру не грех и поблагодарить.

–Так, может, мне за водкой сбегать? Как с пустыми руками?..

–У них есть, видишь, бутылка стоит. Не беспокойся, я найду, как отблагодарить.

 

–Пан Майстер!– обратился Иван к маэстро,– позвольте от души поблагодарить вас за ту музыку, что вы сегодня исполняли. Виват! Сильно! Хочу знать как имя ваше?

Седой маэстро поднял на Ивана глаза, покрутил пальцами усы:

–Сухолотюк. Мыкола Иванович.

–Мыкола Иванович, не сочтите за оскорбление, мне бы хотелось…– Иван потянулся в карман, достал кошелек, вынул сторублевку,– позвольте… за хорошую игру… давно не испытывал такой радости…

–За что ж такие деньги?– маэстро удивленно покачал головой.– За хорошую игру и десять рублей хватило бы. Присядьте,– маэстро пододвинул Ивану стул, с которого поспешно вскочил молоденький цымбалист.

Я удивился не меньше, чем маэстро.

Сто рублей в те времена были большие деньги.

Не просто большие. Огромные. За хорошую свадьбу музыкантам платили триста-триста пятьдесят, а тут… просто благодарность…

–Понравилось, говорите?– Маэстро взял сторублевку, разгладил ее на колене, сложил пополам и бережно положил во внутренний карман.– А, что больше всего?

–Все нравится. Только вы странно струны строите. Так в давние времена старые мастера делали: Лолли, Тартини. Вам подсказал кто?

–Так отец мой строил, и дед. Так и меня выучили. Я, ведь, по нотам не умею. А вы откуда про то знаете? Вы что, музыкант?– Маэстро заинтересованно глядел на Ивана.

–Играю.– Иван присел к столу.– Скрипач. При Киевской филармонии.

–А вы, извиняюсь, как на свадьбе оказались? Специально так издалека приехали, или как?

–Молодым дальний родич я. Совсем дальний, они и не знают про меня. Сам отсюда, уехал с родителями еще пацаном, с тех пор не довелось бывать на Буковине. Сейчас в отпуске, решил родню проведать, и нечаянно на свадьбу угодил. Удачно.

–И что же вы в филармонии играете? Симфонии, или наше?

–Всякое. Народное редко, практически никогда. Только дома, или в тесной компании, когда грустно – вспоминаем и играем.

–Попробуете?– маэстро протянул смычок.

–А, можно?– Иван бережно взял скрипку, приложил инструмент к уху, легонько прикоснулся пальцами к струнам. Послушал, заглянул зачем-то внутрь и, будто подтверждая свои мысли, кивнул головой.– Давнишняя. Секунду замешкался, покачал головой, нежно погладил скрипку, и протянул инструмент маэстро:

–Извините меня… сейчас не могу… не готов… Волнуюсь сильно. Если разрешите – чуть погодя.

–Та, не скромничайте! Играйте, а мы поможем.

Иван приладил скрипку, опустил на струны смычок.

Музыканты, готовившиеся подыграть, замерли от удивления.

Замерла и вся свадьба.

Иван играл музыку.

Дивную.

Играл не симфонию, и не народное, но, что-то такое родное, такое близкое, что хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

И, некоторые плакали.

Потом просили еще на бис, но Иван отказался.

Сказал, что свадьба – это праздник, нечего грустить, и надо веселиться. Так и, не упросили.

Поздно вечером, когда музыканты, на бис, в который раз заиграли молдавскую «Хору»; когда я договорился-таки с чернявой сходить за село погулять и ждал только сигнала, Иван придержал меня за рукав:

–Постой! Не горячись! Успеешь. Ты скрипку послушай, такое, раз в жизни случается.

– Как, раз в жизни,– не понял я.– Вот, чернявую я могу упустить – это да. Действительно, может, и не увидимся потом. А на свадьбах я еще побываю, наслушаюсь.

–Не спеши,– настаивал Иван,– вслушайся. Скрипка чудо! Звук чистый, теплый. Такую скрипку точно больше не услышишь. Умели раньше делать, не то, что сейчас! Только струны бы сменить, повизгивает металл. Надо бы натуральные, из жил, да где их возьмешь?

Меня удивило, с какой теплотой Иван отзывался об инструменте:

– Ты о скрипке так говоришь, будто о своей девушке. А, как на мое, скрипка, как скрипка. Старая, потертая. Новая, наверное, лучше?

Иван снисходительно улыбнулся:

–Скрипка непростая. Каким чудом она сюда попала?– Удивленно качал головой.

–Чего тут непонятного?– Не унимался я.– Сколько на свадьбы хожу – все музыканты на старых инструментах играют. На новые – денег жалеют. И этот Сухолотюк – тоже, наверное, скупердяй. Подумаешь, по наследству досталась. Мог бы уже и новую себе купить! А, если тебе так понравилась скрипка – перекупи, и забавляйся себе на здоровье. Дурных грошей, я вижу, у тебя много.

– На такую скрипку никаких денег не хватит. Да и не продаст он ее. Понимаешь!– Иван цепко держал меня за рукав,– я внутрь заглядывал. Там дата стоит, и надпись. Ей больше двухсот лет! Ранний Гварнери!

–Ну, и что? Кто он, этот, как ты говоришь, Гвар… чтобы из-за него так себе нервы рвать? Я, например, и не слышал про такого. А не продаст дед скрипку – укради! Подумаешь, великое дело! Сейчас все крадут. И, ничего.

–Как укради?– Иван аж оторопел.

–А, что тут такого?

–Ты серьезно?– Иван нахмурился, лицо его стало недобрым.

– Успокойся! Шуткую я. Грех красть! Знаю! А ты с Маэстро все-таки поговори. Старый он уже, сколько ему еще играть? Пять лет, десять?.. Предложи хорошую цену, деньги теперь всем нужны, может, и сторгуетесь.

Иван стоял в задумчивости.

–Ладно, решай сам, а я пойду. Ждут. Видишь?

Чернявая стояла в воротах и выразительно смотрела в нашу сторону.

Потом слегка кивнула головой, поправила платок и направилась на выход из двора.

Я выждал минуту и шмыгнул за ворота, в трепетном предчувствии скорой встречи с таким желанным, и тоже жаждущим любви телом.

 

***

Сторговал Иван тогда скрипку, или нет – не знаю.

Молодой тогда был, глупый, казалось, все еще в жизни будет, и не раз.

Не интересна мне была судьба скрипки, другое было на уме.

Только спустя годы дошло до меня, что такое скрипка «Сделана мастером Джюзеппэ-Антонио Гварнери в 1726 году»

Жаль!

Уже и не послушать, не прикоснуться.

Обидно, что такое упустил!

А, все потому что, тяму не было.

Первая бабочка

  • 19.11.2017 20:33

maxresdefault

Хмурый весенний день. Дымка облаков. Пепельная улица, графитно-серый  асфальт, желтая трава щетинится на газонах. В тени берёз и тополей горкой лежит грязноватый, льдистый снежок. Растрепанный клён – американец, похож на озябшего бродягу, закутался в бурую, драную шаль прошлогодней листвы и трясет  кисточками крылатых семян.

Ветер подул, и ржавые листья закружились, пригоршнями упали на дорожный асфальт, на щербатую, бетонную, тротуарную плитку. Прохожие бегут, подняв воротники, натянув капюшоны на глаза,

глядя только под ноги.

Ветер стих, пыль улеглась. Солнечный луч пробил облачную пелену.

Чёрный листок, лежащий на тротуаре, зашевелился без ветра, внезапно ожил и развернул красные крылья. Первая бабочка! Как рано проснулась, двадцать пятого марта! Обычно в сибирских краях,  у истока Ангары бабочки появляются в начале апреля. Крапивница? Нет, дневной павлиний  глаз, синие кружки на алых крыльях.

Вот бабочка взмахнула крыльями и улица окрасилась радужными цветами, хмурые тучи раздвинулись, и показалась полынья бирюзового неба. Дряхлые, деревянные дома будто приосанились, прямоугольники оконного стёкла заиграли лиловыми искрами. У корней седой травы пробились зелёные прожилки пырея. Вода Ангары из свинцовой превратилась в золотую.

Бабочка порхает, ищет ростки репейника и крапивы, её полёт предвещает близкое вешнее тепло, солнечную седьмицу, юго-восточный шалоник - ветер.

Девчонки, бежавшие по улице, замедлили шаги, достали мобильные телефоны с фотокамерами: «Ой, бабочка! На плечо села! Снимай скорее, и на видео тоже сними!»

И стало ясно, что день субботний, что уходит месяц капельник и приближается месяц цветень и вербное воскресенье, а там и ранняя апрельская пасха «велик ден».

Точно старинный ртутно–серебряный дагерротип  выпустил из зазеркалья волшебную тартановую ленту. 

 

Первая бабочка

  • 19.11.2017 20:33

maxresdefault

Хмурый весенний день. Дымка облаков. Пепельная улица, графитно-серый  асфальт, желтая трава щетинится на газонах. В тени берёз и тополей горкой лежит грязноватый, льдистый снежок. Растрепанный клён – американец, похож на озябшего бродягу, закутался в бурую, драную шаль прошлогодней листвы и трясет  кисточками крылатых семян.

Ветер подул, и ржавые листья закружились, пригоршнями упали на дорожный асфальт, на щербатую, бетонную, тротуарную плитку. Прохожие бегут, подняв воротники, натянув капюшоны на глаза,

глядя только под ноги.

Ветер стих, пыль улеглась. Солнечный луч пробил облачную пелену.

Чёрный листок, лежащий на тротуаре, зашевелился без ветра, внезапно ожил и развернул красные крылья. Первая бабочка! Как рано проснулась, двадцать пятого марта! Обычно в сибирских краях,  у истока Ангары бабочки появляются в начале апреля. Крапивница? Нет, дневной павлиний  глаз, синие кружки на алых крыльях.

Вот бабочка взмахнула крыльями и улица окрасилась радужными цветами, хмурые тучи раздвинулись, и показалась полынья бирюзового неба. Дряхлые, деревянные дома будто приосанились, прямоугольники оконного стёкла заиграли лиловыми искрами. У корней седой травы пробились зелёные прожилки пырея. Вода Ангары из свинцовой превратилась в золотую.

Бабочка порхает, ищет ростки репейника и крапивы, её полёт предвещает близкое вешнее тепло, солнечную седьмицу, юго-восточный шалоник - ветер.

Девчонки, бежавшие по улице, замедлили шаги, достали мобильные телефоны с фотокамерами: «Ой, бабочка! На плечо села! Снимай скорее, и на видео тоже сними!»

И стало ясно, что день субботний, что уходит месяц капельник и приближается месяц цветень и вербное воскресенье, а там и ранняя апрельская пасха «велик ден».

Точно старинный ртутно–серебряный дагерротип  выпустил из зазеркалья волшебную тартановую ленту. 

 

История одной любви

  • 08.11.2017 21:16
История одной любви

Он не умел жить один. В детстве его заласкала мать, редкая красавица, и эта потребность вошла в него, как говорится, с материнским молоком. В детском саду на прогулке он не мог долго играть с другими детьми без того чтобы не выпросить свою долю ласки от воспитательницы, испытывая без этого буквально физические страдания. Всю жизнь своим теплом его согревала женщина. И порой даже не одна. Его восхищение Женщиной приводило к тому,  что зачастую приходилось распутывать сложный клубок отношений, и, как правило, не к своей выгоде. Хотя, может быть, раз за разом он совершал ошибку. Но зато в прошлом среди множества его избранниц ни одна не держала обиды на него. А в этот раз он пережил особенно горькую потерю. Он потерял Любимую, как он понял, самую главную Любовь своей жизни. И вскоре за этой потерей на него обрушилось понимание, что он потерял и целый мир, вращавшийся вокруг него, и бывший, как оказалось, столь милым сердцу. Который он считал незыблемым, и само собой разумеющимся. После этого были, конечно, другие, ведь он не умел жить один. Но в этот период  духовного опустошения он был одинок.

Она подошла неожиданно и, дурачась, обняла его своей курткой, прижав к себе. И он попал то ли в детство, где было так счастливо и уютно, то ли ещё куда-то, куда мы безуспешно стремимся всю жизнь. Она знала что делала. Потому что была сама воплощённая женская природа. Её звали М. Она была подругой некой предприимчивой особы, которая, заметив его представительный вид, решила сделать из него достойную для себя партию. А чтобы оградить своё предприятие от опасной подруги, распространила слух, что та не свободна. И ещё не раз, и через годы, спрашивал он у своей матери, не свободна ли М., и получал тот же ответ. А мать долгие годы передавала ей приветы от него и обратно. А он всё это время, 11 лет, жил с Надей, очень милой и красивой женщиной, и М. не было места в его жизни. Но однажды звёзды во вселенной сошлись так, что он позвонил М., и она оказалась свободна. И, растерявшись на мгновение, тут же  обрадовалась, как то по-детски, как школьница, и радостно согласилась на свидание.

Они так давно не виделись, что она заронила в него сомнение, узнают ли они друг друга. Они встретились возле метро Адмиралтейская, в один из вечеров конца ненастного лета. И он сразу узнал, даже не узнал, а почуял её в той особе, которую точно ветром принесло к метро. И подошёл, поздоровался, увидев в её глазах мгновенное изумление, и сразу мимолётно поцеловал, растопив лёд первой встречи. Она оказалась неожиданно высокой и эффектной, невольно вызывая сравнение с красивым крупным животным. И только лицо милое, и какое-то беззащитное, как у девочки, возможно из-за близорукости. Впоследствии и в поведении проскальзывала какая то детскость. И они пошли к пристани по ветреной набережной, чтобы отправиться на экскурсию, и он беспокоился, как легко она была одета. Перед экскурсией они зашли в кафе на пристани скоротать время, и выпили кофе, и это было неожиданно волнующе-приятно. Было легко и радостно, экскурсия была так себе, но ей откровенно понравилась, она восторженно фотографировала виды вечернего города из окон теплоходика, и они говорили взахлёб, перебивая друг друга, и не могли наговориться, как будто знакомы сто лет, и встретились после долгой разлуки. И вдруг, как тогда, когда она обняла его курткой, от переполнявшего её восторга она поцеловала его в щёку четыре раза подряд, и он снова, как тогда, попал в ту волшебную страну… Потом они шли к её машине под его зонтиком, и у него вдруг подворачивалась нога, и он боялся, что она подумает, что у него какай-то недуг. А потом, прощаясь возле его дома, она горячо благодарила за прекрасный вечер, и ему было неловко, потому что экскурсии он видывал и получше, а она не производила впечатления школьницы, мало повидавшей. И ему казалось, что она невольно лукавит. А идя к дому, он вдруг споткнулся на месте, по которому проходил тысячи раз, и упал на асфальте, довольно сильно разбив руку. И это, конечно, был знак. И, скорее всего, не добрый, но он не особенно обеспокоился, потому что, во-первых, беспокоиться пока было не о чем, и во-вторых, верил, что даже если и так, то всё можно преодолеть.

Назавтра, не в силах сдержать восторга, он рассказал матери об этом удивительном свидании, и как М. искренне им заинтересовалась, и как он не понимает, что такая роскошная женщина могла в нём найти… И впоследствии он так до конца и не верил ей. Он видел, что она искренна в своих чувствах, но чувствовал в самой глубине какую то ложь… Которой она сама не замечала и не чувствовала, потому что сама была чувство, и нисколько разум. А мать сказала на это, именно что «Вы как будто давно знакомы, и были в разлуке, а теперь встретились». И это было очень похоже на правду, и впоследствии подтвердилось. И ещё «смотри не влюбись», сказала мама.

Потом были свидания через день, и она оказалась особой с крайне неустроенным бытом, который в силу её характера совершенно игнорировался. «Чувство» и «быт» понятия из разных вселенных. Итак, он с восторгом взялся за обустройство её «окружения». Уже на втором свидании подарил ей айфон, потому что было дико смотреть, как такая достойная женщина пользуется разбитым айфоном. Это её и её подругу (не стерву, настоящего друга) настолько потрясло, что она заикнулась, что «её бастионы» такой осады долго не выдержат. Потом он стал уговаривать её дать ему «посмотреть» сломанное зеркало заднего вида на её авто, но ей всё было не до того. Тогда он сам в её отсутствие разыскал её автомобиль и починил зеркало. Это оказалось, что называется «в десятку». И ещё одно обстоятельство потрясло его – она обнаружила, что все до единой цифры их дат рождения совпадали (имея, конечно,  другую последовательность), и сказала, что это кармическая связь. Во что он тут же безоговорочно счастливо поверил. Написанные рядом даты действительно производили впечатление.

Через десять дней они уже не могли надышаться друг на друга, она собиралась посвятить ему жизнь, про него и говорить нечего. И они договорились поехать на двое суток в Репино, в фешенебельный отель, чтобы первая ночь была праздником. Он робел и благоговел перед нею, и конечно, очень волновался перед этим событием. И конечно, всё было слишком красивой сказкой, чтобы быть правдой. Согласно законам жанра, грянул гром. Произошло событие, с бытовой точки зрения заурядное, каких каждый день в отношениях людей случается бесчисленное множество, но это была катастрофа. Дело в том, что подаренный айфон оказался неисправным, и они поехали к продавцу. Ему бы поехать одному, и всё бы обошлось, но они всюду ездили вместе, поскольку из за руля её было «не выгнать». В магазине она устроила скандальчик, и заодно прилетело ему, чтобы знал, где покупать. Это больно задело его и обескуражило. Он попытался мягко намекнуть, что она испугала его, но она, ещё разгорячённая скандалом, ответила ему в подобном же тоне. В общем, опустила и без того неуверенного в себе кавалера. Потом был вечер в ресторане, она была ослепительна в обтягивающей юбке и чулках, и всячески провоцировала его на проказы. Он не показал ей своей растерянности, и, прощаясь, она не подозревала о буре в его душе, пребывая в полной уверенности, что всё прекрасно. Промаявшись ночь в тяжёлых раздумьях, он встал перед неразрешимой для него проблемой. Как ехать, если самое главное событие в его нынешней жизни вместо огромного счастья грозит обернуться душевной травмой? И он не нашёл выхода. Любые объяснения выглядели невнятным лепетом и были для него невыносимо унизительны. И он смирился с тем, что это крах.

Наутро они должны были ехать на массаж. Он собрался, попросил у Бога вразумления, вышел к ней, и сказал роковые слова, перечеркнувшие всё дальнейшее. И Господь не запечатал ему уста. «М., ты не едешь со мной в Репино, и вообще больше никуда со мной не едешь. Всего хорошего». Повернулся и ушёл. И навсегда запомнил изумление и детскую растерянность на её лице. Она забросала его СМС-ками с просьбой вернуться, объяснить, и первой было «что же ты наделал? Ты же разрушил мою жизнь и свою тоже». И она не лукавила, так сильно было захватившее их чувство. И это, как впоследствии выяснилось, оказалось правдой. Та жизнь, которая могла сложиться, была разбита вдребезги. Он решил молчать, но ей нужна была понятная причина, и она написала «вернулась Надя?», и это вынудило его ответить, поскольку мысль быть заподозренном в таком дешёвом camouflet (фр.), была невыносима. И – всё. Она замолчала. И он бы выдержал, но, вынужденный объяснить причину разрыва, уже не мог остановиться. И, обманывая себя, пытался вернуть её. Намекал, что если она приедет в Репино, всё вернётся. И оно бы действительно вернулось, но не с этой женщиной. С ней всё могло быть только однажды. Молчание. Потом он отчаялся и стал успокаиваться. И уже, можно сказать, обрёл душевное равновесие, и вдруг звонок, как оказалось, случайный, от неё вечером, во время разговора с сестрой. Он бросился перезванивать, и снова стена молчания. Он пытался призвать на помощь её подругу, в отчаянии послав СМС «М., если ты не конченая стерва, дай мне телефон Р., пусть она будет нашим арбитром, может, она вложит тебе ума». Молчание. И тут с ним случилась истерика. Он рыдал на кухне и не мог остановиться. Поехать в Репино и повеситься. Так, всё таки, по-романтичнее :). Потом была дорога и двое суток в Репино, всё равно был оформлен отпуск. Это были плохие двое суток. Вернувшись, он нашёл правильные слова в письме к ней, которые она поняла, и она согласилась на свидание. Именно «которые она поняла». Потому что главным несчастьем людей является непонимание. Никто никого не понимает. Считается, что влюблённые понимают друг друга без слов. Без слов они понимали друг друга. А вот со словами чаще бывало наоборот.

Так или иначе, в ней снова проснулось, задремавшее было, желание быть с ним. Потом была восхитительная ночь любви в люксе отеля СПб с потрясающим видом на Неву, Аврору и город с высоты птичьего полёта. Это произвело на неё такое впечатление, и они так соскучились, что поверили, что всё вернулось. А вскоре выяснилось, что любовь с ней возможна только «во дворце». Ну, или в собственном коттедже, которого не было. И не оттого, что она «знает себе цену». Цену она, конечно, знает. Но она честно пыталась сделать его счастливым в условиях скромного российского была. У неё не получается, она так устроена. Она не движима чувством, она суть само чувство. И все проявления его любви падали в пустоту. Очередная лодка счастья разбилась о быт.

Он отдаёт последние долги своей красивой любви. Купил ей ещё один новый смартфон, тот  так и не могут починить. Он живо представлял, как  она мучается и ругается, а для него это было невыносимо. Для него это было невыносимо ещё и потому, что его выбешивает отсутствие связи. Потом он починит её ноутбук, получит обратно свой, который отставил ей на замену, и распрощается. Скажет ей «всё, М., прощай, я свободен». Сейчас они встречаются иногда, он счастлив, что может угостить «бедную женщину», которая носится целый день по работе, не имея времени перекусить. И просто любуется ею. Он вернул бывшую любовницу, ибо лучшим лекарством от влюблённости является другая женщина.

А в кармическую связь он продолжает верить. Она существует независимо от их отношений, вместе ли они, врозь ли, и вообще, существуют ли ещё на Земле. Она вообще надо всем, поскольку она атрибут вселенной, и она неразрывно их связывает. Хороша ли она, плоха ли, счастливая или роковая, но она существует. И будет существовать вечно. В следующей жизни они снова встретятся. И это чуть разбавляет горечь потери. Какова то она будет, эта их будущая встреча?

Чужая ветка

  • 03.11.2017 20:38

soroka

Возле нашего дома шумят сердцевидной листвой старые тополя. Большой иссиня черный ворон облюбовал ровную ветку на высоком осокоре. Ветка выросла почти под прямым углом к стволу и хорошо освещена солнцем. Дважды в день, утром и  вечером, в одно и то же время ворон прилетает, усаживается на привычное место и зычно каркает на всю округу, сообщая птицам важные новости.

Как-то иду я мимо тополя и слышу, как ворон громко каркает, а его перебивает злобным стрекотанием сорока.

Смотрю, ворон сидит, как обычно, на своей ветке, довольный жизнью, важный, а веткой ниже прыгает сорока, качая длинным, с зеленоватым отливом хвостом. Вдруг сорока расправила крылья, взмыла вверх и схватила ворона за хвост, пытаясь вырвать перо. Ворон повернулся и стукнул сороку клювом. Но сорока не улетела прочь, а вернулась на нижнюю ветку.

Снова ворон каркает, точно рэп читает, а сорока его перебивает. И тут с крыши соседнего дома прилетела ещё одна сорока и сразу вступила в драку. Одна сорока тянет ворона за хвост вниз, ворон поворачивается и дает ей сдачи, а вторая сорока, хлопая крыльями, атакует ворона с тыла. Ворон вертится волчком, крутит головой и пропускает удары, он силён, но сороки шустрее его. Шум листвы, треск веток, нахальные крики сорок. Наконец ворону это надоело, и он улетел, не дав повыдрать себе перья. Улетел ворон, а сороки вдвоем уселись на его любимую ветку, и давай трещать, как две завистливые сплетницы.

Тополей много, веток на них ещё больше, но сорокам, совсем как некоторым людям, непременно хотелось занять чужое место.

Шулюм

  • 15.10.2017 20:56

 shulum

Шулюм – это такое варево, которое готовится исключительно на костре, и шулюм – это все-таки действо. Кто думает, что это просто еда, тот так же сильно ошибается, как я в молодости, когда думал, что женитьба – это раз и навечно.

Особенным шулюм бывает только осенью, когда все живое набирает к зиме свой вес и стать. Лес к тому времени берется желтизной, по распадкам разные грибы россыпью и уже некуда их брать, а третьего дня были первые заморозки. Самое время для шулюма.

Обычно стан разворачивается на берегу реки, поближе к лесу, чтобы не доставал ставшим уже холодным ветер. К тому времени на стане собираются все, у каждого в садке полно рыбы, и в носу лодки лежит застреленная дичь.

Корифеи важно и со знанием дела палят костер. Костер должен быть именно таким, не жарким, но долгим, чтобы приготовленное на нем могло основательно протомиться, стало душистым и наваристым.

Рыбачки без стажа, начинающие, и прочие сопутствующие в это время скубают дичь и потрошат рыбу. Тут тоже нужен глаз да глаз. Некоторые несознательные элементы норовят ободрать дичь вместе со шкурой, будь то даже глухарь или гусь. Такое надо пресекать на корню.

Далее начинается процесс приготовления шулюма, и готовит его только Мастер. Никто при этом в котел заглядывать не должон и, Боже упаси, со своими советами под руку соваться! Таких, надо сразу окунать в реку до неполного утопления, и первую не наливать.

Сияющий изнутри большой котел вешается над костром и, перво–наперво, в него кубиками крошится сало. Без сала шулюм не шулюм, а так, пустой перевод харчей.

Как только сало зашкварчит и начнет браться румянцем – сразу туда же потрошка от дичи. В котле все начнет страшенно шипеть и брызгаться, надо срочно деревянной ложкой помешивать пока потроха не пустят сок. Помешивать и жарить их надо коротко, минут пять, и добавить лук с морковкой. Лук нужен репчатый, продолговатый и нарезается он крупно, кольцами, а морковка – соломкой. Крышку котла не закрывать, пусть себе вода паром выходит, и не солить. Как только лук с морковкой  дойдут до кондиции, все это жарево надо шумовкой из котла достать, сложить в отдельную посуду, посолить, поперчить, и прикрыть крышкой. А в котел  заложить дичь.

Конечно, можно шулюм готовить исключительно на рябчиках и разных мелких куликах, и тоже вкусно получится, но большую команду такой едой не накормишь. На большую команду надо штуки три тетеревов, либо два гуся, или один хороший глухарь. Хороший – значит, величиной с индюка. Вся эта дичь перед закладкой в котел смалится на костре, она уже румяная и имеет свой собственный аромат.

Чтобы время, необходимое для приготовления шулюма не показалось долгим и мучительным, чтобы народ не маялся дурью и не пускал зря слюни, накрывается поляна, и пользуются закусками, привезенными из дома. Годится для этого дела все: и тоненько нарезанное сало с чесноком, и копченая колбаса, разные паштеты и маринады и, что очень важно, бочковой закваски огурцы. А на горячее – жареные потроха.

Если компания ваша небольшая, человека четыре или шесть, успеете спокойно закончить бутылки полторы. При этом самый разговорчивый, обычно рассказывает парочку рыбацких историй, веселых и не страшных, что называется для аппетиту.

А, как же шулюм? Не волнуйтесь, за ним неусыпно следит Мастер, удачно сочетая приятное с полезным. Между первой и второй стопкой он добавляет в котел разные специи, а после третьей – кипяток. Вода для такого дела берется из реки и кипятится отдельно, в чайнике.

Вот с закусками покончено, чувство голода приглушилось настолько, что можно уже дегустировать и шулюм. Дичь к тому времени готова, вы выкладываете ее в большую миску, вовнутрь пихаете пучки зелени и накрываете сверху – пусть томится. Теперь в котел идет крупно нарезанная картошка и белые грибы. Еще минут пятнадцать, и все. Снимаете варево с костра, под крышку котла аккуратно лаврушку и красный острый перчик. Можно еще туда же веничек укропа, петрушечки и пол стакана водки. Считай, первая половина действа готова.

Сервируется заново «поляна», и каждому в расписную деревянную миску «разводящий» нальет шулюма. Самый старший, не по возрасту, а по должности, до сих пор хранивший важное молчание, подымет рюмку и скажет первый, настоящий тост. (До того была просто разминка.)

Тост будет не длинным и не коротким, а емким и мудрым. Все будут слушать и вникать; лес и река, очарованные красотой происходящего, восхищено переглянутся и… время замедлит свой бег.

Так есть и… пусть так будет!

Неожиданный каприз

  • 07.10.2017 02:40
«Хочу стоять на крыльце усадьбы
В своем родовом поместье
И покрикивать на нерадивую прислугу,
А не вот это все!».
Современный  неизвестный автор

Валентина Николаевна  постепенно приходила в себя пытаясь вспомнить, что же случилось. Голова гудела, тело все ломило и наливалось болью, а особенно больно было в ребрах и в районе таза с левой стороны.

— Видимо шейку бедра сломала, — подумала она, — хорошо хоть шею не свернула. Господи, за что же ты меня так наказываешь, чем провинилась перед тобою?!

Она открыла глаза. Муть перед взором постепенно исчезала, сознание подгоняемое болью потихоньку возвращалась давая ей понять, что она лежит на холодной  плитке пола у лестницы в неудобной позе с неприлично задранной полой халата и все ее тело переломано.

Валентина Николаевна вспомнила, что сегодня суббота, утро, а она в доме своего сына одна. Да,  она же  упала с лестницы!!  И не просто упала, а просто таки  слетела с нее кувырком пересчитав все каменные ступеньки, что были ниже, своими ребрами!

Господи! Она же говорила и не раз своему сыну Андрейке, что эта лестница опасна. Правда для окружающих он уже давно не Андрейка, а Андрей Михайлович, весьма уважаемый  бизнесмен и хозяин шикарного дома в престижном месте.

Но пусть даже у него своя фабрика по производству  мебели, магазины  и пяток ресторанов, все равно,  для нее он будет Андрейка, как и в детстве.

Да еще эта дизайнерша, прости Господи  названьице, вздорная бабенка со своими непомерными амбициями: «Так сейчас модно! Нас так обучали в Лондоне! Ни кто сейчас не делает площадок на лестницах, они  делаются прямыми на всю длину и обязательно со стеклянными перилами». Вот сын ее и послушал.

Из-за этих-то перил она и полетела вверх тормашками  прямо со второго этажа. Господи!  Ну не увидела она их.  Да и кто в здравом уме  будет хвататься за ребро стекла? Пусть даже оно толстое и гладко обточено. Вот  Валентина  Николаевна и промахнулась рукой. Хотела ухватиться, да не попала.

Да еще эта высота. Ну, зачем спрашивается делать первый этаж почти пятиметровой высоты? На кой ляд? Прости Господи! Ведь ей, что бы спуститься на первый этаж, приходится минут десять ковылять по этим ступенькам  держась за стеклянные перила и опасливо поглядывая вниз. О подъеме и говорить даже нечего.

А годы ведь берут свое, не молодая  уже  давно, да и болезни разные постоянно мучают, никакие деньги не помогают их все убрать, как ее сын не старается.
Он  обещал поставить лифт и его вроде даже уже заказали где-то в Европе, но пока его нет.

Сын, правда, постоянно говорит ей: «Мама, ну зачем тебе спускаться! Тут, на верху, у тебя все есть. Даже  ванную комнату с туалетом  и джакузи только  для тебя сделали. Индивидуальную. Живи и радуйся! А если что поесть или попить надо, только позови и Лена тебе сразу же принесет».

Как же, радуйся! Брезгует ею сын, вот и вся радость. А ванных комнат этих как грязи, аж  пять штук на этаже. Куда их столько. Господи!

Да и что она, филин какой, прости Господи, что бы сидеть на втором этаже безвылазно? А если мешает им, зачем тогда забрали ее со своей квартиры? Жила бы там помаленьку себе в удовольствие.

Не любит он ее. Точно. А за что? Бог его знает. Нет от него душевного тепла, не дождешься, все дорогими подарками, да деньгами откупается. Впрочем и сноха с внучатами, тоже не очень-то радостно с ней общаются. Брезгуют они ей, не ровня она им стала.

Да что сын, у него семья.  Дочка вон одна, без семьи, без детей, а тоже не слишком-то  о матери думает, все  по заграницам,  да по заграницам шарахается, домой не дозовешься.

А Лена – это прислуга по хозяйству в доме.  Она и повариха, и уборщица  и постирать, если что, и все на свете. И приятная во всех отношениях вроде  женщина,  но все равно чужой человек.  Ну как так можно, Господи, что бы чужой человек твое нижнее грязное  белье стирал и копался в твоей одежде?  Жены что ли нет?

Вот Валентина Николаевна всегда сама свое стирает в своей ванной. Ей даже туда стиральную машинку поставили.

А где кстати Лена?  Ах да! Она же со своим мужем занимающимся здесь всем хозяйством на выходные уехала в город, отдохнуть от дел. Валентина Николаевна сама их отпустила и даже настаивала, что бы они отдохнули, пока сын со своей семьей за границей.

Она попробовала пошевелиться, но быстро отказалась от такой затеи. Между левой ногой и тазом резанула так, что у нее опять все потемнело в глазах,  да и остальное тело давало о себе знать. Пытаясь унять  пульсирующую боль в теле, Валентина Николаевна впала в забытье.

Очнулась когда на улице уже начало темнеть. Губы пересохли, и хотелось пить.

— Вот так и помру здесь в этой нелепой позе с задранным подолом и даже стакана воды некому подать, — подумала она.

Валентина Николаевна представила, что ту, которая всю жизнь жила достаточно бедно, экономя каждую копейку, найдут мертвой на мозаичном дорогущем полу, в дорогом халате, в центре большого  дома,  больше похожего на дворец, посреди роскоши и богатства.

Ей стало смешно, хотя смеяться она сейчас бы не смогла, потому, что даже дышать было больно.

— Видимо еще и ребра сломала, — решила Валентина Николаевна, находясь в каком-то полудремотном состоянии, на грани обморока.

Все тело горело огнем, в висок кололо, боль пронизывала насквозь, рук и ног она не чувствовала и поэтому просто лежала глядя в потолок, ощущая, что ей ужасно хочется пить.

Что бы хоть как-то утихомирить боль, она постаралась потихоньку осторожно  вдыхать и выдыхать воздух считая про себя и пытаясь отвлечься. И опять впала в забытье больше похожее на бред сознания.

Время для Валентины  Николаевны остановилось, поэтому она не знала сколько его прошло до того момента когда она увидела Ангела.

— Господи! Сподобил  ты меня увидеть  чудо чудное! – возопила она мысленно.

Ангел был весь неразличимо белый, спускающийся откуда-то сверху, с небес. В руках его было нечто круглое и черное.

— Господи! Неужели это он мне мою душу хочет показать? – умилилась Валентина Николаевна.

Но вдруг, что-то щелкнуло у нее в голове, переключилось и она поняла, что видела до этого все как негатив. Ангел наоборот был темным и спускался на фоне света из-за спины, а в руках у него, что-то светилось.

Потом сознание еще больше прояснилось. И теперь она видела, что перед ней в темноте стоял просто человек  держащий в левой руке на плече вешалку с какой-то одеждой и сумку, а в правой фонарик, а его силуэт освещался светом со второго этажа. Он спустился по той самой лестнице с которой так внезапно сверзилась  она.

— Ты что тут  делаешь,  мать? – спросил он, освещая ее фонариком.

— Да вот, тебя поджидаю. Соблазнить хочу, не видишь, что ли? – разозлившись на его глупый вопрос, прохрипела она пересохшими губами.

— Юморная ты,  мать? – хохотнул он, но внимательно посветив ей в лицо  бросил все пожитки и помчался на верх.

Через пару минут он уже опять был рядом, с кружкой воды в руке.  Осторожно подняв ей голову, помог напиться, а после свернул и заботливо  подложил под нее одежду.

В его руке оказались какие-то таблетки, которые он и дал ей, помогая запить водой, настороженно  при этом глядя по сторонам.

Валентина Николаевна не сопротивлялась. Она уже поняла, что это был вор домушник, обворовывающий их дом. И даже если он ей дал таблеток, от которых она прямо сейчас умрет, это будет не самый плохой вариант, зато сразу отмучается и не будет больше чувствовать, эту ужасную тянущую боль.

— У тебя мать, что же и помочь некому?  — спросил человек, опять тревожно  оглядываясь.

— Не бойся! Ни кого в доме нет кроме меня, — успокоила его Валентина Николаевна, неожиданно  почувствовав, как боль стала  помаленьку отступать, а  голова прояснятся, — мои за границей, а домработница с садовником, будут только в понедельник.

Нежданный  гость  опустил полу ее халата, деловито и  легко пробежал пальцами по ее телу, внимательно глядя ей в лицо и к чему-то  прислушиваясь.

— Господи! Что он со мной делать хочет? – мелькнул тревожный вопрос в голове женщины.

— В больницу тебе надо мать, не хочу, чтобы мне мокруху из-за тебя навесили, — слегка успокоившись от ее слов, заметил вор, —  у тебя сотрясение мозга, многочисленные гематомы, перелом левой шейки бедра, правой руки и еще три ребра сломано. Может еще, что с позвоночником.

Он был еще совсем молод, моложе ее сына.

— А, что ты мне за таблетки дал?

— Ты мать не бойся,  — заверил ее гость, — я до отсидки  медицинский институт  закончил,  даже ординатуру  прошел, только поработать не получилось. Так что таблетки что надо, на полчаса всю боль снимут.

— То-то смотрю, ты в медицинских перчатках. Там, на верху, в моей комнате телефон… — начала,  было, Валентина Николаевна.

— Этот что ли? – порывшись в сумке, спросил ночной визитер, доставая ее телефон.

Он набрал  номер скорой и приложил телефон ей к уху, видя, что она, не может пошевелиться. На том конце провода отозвались быстро и обещали срочно выехать.

— Посиди со мной сынок, пока скорая не приедет, плохо мне, — неожиданно для себя, попросила Валентина Николаевна ночного   посетителя.

Ей с ним было хорошо и спокойно, как когда-то, с давно уже покойным, мужем. Что-то шевельнулось у нее в душе, давно забытое. Никто за ней так заботливо не ухаживал. Какая-то неожиданная радость охватила душу.

— Тебя как зовут – то?

— Колян Чир… Николай, – отозвался парень, выключая фонарик и присаживаясь рядом.

— Хорошо, у меня так  отца звали, а я  Валентина Николаевна,  —  сказала хозяйка и спросила, помолчав, —  а что же ты Коля таким делом занимаешься? Храни тебя Господь за твою доброту, конечно, но дело твое не хорошее.

— Жизнь такая, мать, — подумав, ответил тот,  — на зону по глупости попал, а как откинулся, пришел домой.  А дом мой, эта съемная хата, в которой жена с двумя детишками  впроголодь живет.  Ну, кинулся туда, сюда, нигде на работу по судимости не берут.  А за хату каждый месяц умри, но денег отдай. Что тут делать? Вот и решил…

— Он для меня Ангелом спасителем стал, а я для него должна им стать.- пронеслось у Валентины Николаевны в голове.

— Ты сынок вот что, — неожиданно для себя приняв решение и поняв, для чего ей Господь дал такой урок, решительно сказала Валентина Николаевна, —  бери только деньги, вещи не тронь, найдут тебя по ним. У моего сына есть хорошие знакомые  следователи.

— Так нет же здесь денег. Вот только и нашел, — показал он несколько тысячных купюр и другую денежную мелочь.

— Деньги есть, — заявила женщина,  —  купишь себе на них Коля квартиру, мебель, да еще и на жизнь немного останется. Только быстрее шевелись, пока скорая помощь  не приехала. Тебе надо до нее уйти.

А что, —  подумала она, — пусть это будет мой неожиданный каприз. Могу же я, как «королева» мать, покапризничать и распорядиться частью денег сына «короля». Он, небось не обеднеет, разве что  за границу разок с семьей и гувернанткой  не скатается. Так может о матери, наконец, подумает. Тем более, что ему,  магазины и рестораны, и так,  каждый день выручку  приносят.  Да и мебель тоже немало барыша дает, благо втридорога  расходится.

— Сначала освободи сумку для денег. Да не здесь, на верх иди, здесь врач увидит. Иди под лестницу, — уже командовала она, злорадно вспоминая дизайнершу, которая самоуверенно доказывала хозяевам, что этот тайник ни один вор не найдет,- на десятой ступеньке, снизу, в торце, кнопочка в цвет камня есть. Видишь? Нажми ее и смотри под ноги, там, в полу, лючок чуть приподнимется. Открывай его.

Николай кинулся исполнять ее приказы, предварительно  поднявшись и вытряхнув все из сумки на площадке второго этажа.

— Да не вздумай трогать кодовый замок сейфа, что под лючком, опасно и бесполезно. На тринадцатой ступеньке еще одна кнопочка, нажми ее дверца и откроется. Сейф рассчитан на дураков,  которые начнут трогать замок и включат сигнализацию.

— Есть!! Есть деньги! — радостно изумился Николай, вытаскивая и складывая в сумку разноцветные пачки денег, — вот спасибо тебе мать, вот спасибо!

— Это еще не все Коля, — продолжала удовлетворенная  мелкой местью своему сыну  Валентина Николаевна, —  иди на верх, там, в одной комнате,  огромный плюшевый  медведь сидит. Видел его, небось.  Отодвинь его от стены. У него в самом низу, на заду молния есть, откроешь ее, там еще один сейф.

Да погоди, не беги! – прикрикнула она на гостя, видя, что он уже побежал по лестнице.

— На его левой  лапе еще одну молнию под мышкой найдешь. Там выключатель  сигнализации. А код  —  три нуля один,  — закончила она инструкцию, чувствуя, что очень устала.

Валентина Николаевна знала, что в ту комнату где ее дочь останавливалась когда приезжала в гости к брату и матери, никто кроме нее больше не заходил. И дочь держала свои сбережения в этом медведе справедливо считая, что здесь, в комнате находящейся в охраняемом доме, который в свою очередь находится в престижном охраняемом коттеджном поселке они в надежном месте.

— Все, забрал! — радостно оповестил ее ночной визитер спускаясь по лестнице вниз с большой, тяжелой сумкой, — всего почти тринадцать миллионов…!!

— Ты вот что Коля, — строго сказала ему женщина,  — не радуйся раньше времени, пока до дому еще не  добрался.  Да и там никому не говори о деньгах, даже жене. Женщины падки на деньги. После постоянной  их нехватки, может спустить все на радостях по мелочам. Так что думай головой, у тебя же высшее медицинское.

—  Прощай мать! Ты добрая душа, жаль, у меня такой не было… — присев возле нее и целуя ее в щеку, сказал он.

— Да и мне жаль, что у меня нет такого сына. Господи, ну почему ты не дал мне его?  — подумала Валентина Николаевна,  а вслух сказала, — Погоди прощаться-то, ты подумал как ты с такой сумкой незаметно из поселка выберешься?

— Не, пока не думал…

— Тогда вот что сынок, возьми на кухне перец, посыпь им здесь все и с собой возьми. Следы свои посыплешь, что бы собака след не взяла. Перчатки не выбрасывай где попало, на обратной стороне твои отпечатки на них. И еще, возьми в сейфе драгоценности и по двору соседа слева  раскидай, да следы у забора поглубже оставь, что бы думали, что ты через его двор побежал. Он еще та сволочь, пусть доказывает, что не верблюд.

А сам пройди к калитке, там за туей контейнер для мусора стоит. Закопайся туда, там сейчас много коробок из- под мебели и жди. Его рано утром будут вывозить. Поедут на дальнюю свалку мимо нескольких  деревень, там и выскочишь где по удобнее.

Да оставь  входную дверь и калитку открытой, что бы врачи охрану не вызвали. Пусть думают, что это я из-за склероза своего забыла закрыть.

Тут зазвонил ее телефон. Охрана спрашивала пропустить ли скорую помощь. Валентина Николаевна  дала разрешение держа телефон ослабевшей левой рукой, которой  она уже могла шевелить.

— Ну, ты мать просто Шерлок Холмс! Я тебя уважаю. Жаль не увидимся больше. Прощай! – проговорил Николай и быстро вышел через входную дверь, предварительно рассыпав перец по полу.

Валентина Николаевна брела по зимней дороге увязая в снегу и кутаясь в старую длинную тонкую итальянскую шубейку, подаренную когда-то ей сыном. Прошло уже десять лет после ее падения с лестницы. И сейчас, она  вспоминала минувшие годы, пытаясь при этом закрыться от пронизывающего, холодного и хлещущего ее каскадом снежинок ветра. Вдруг ей вспомнился Николай и ее неожиданный каприз, в душе сразу потеплело и она улыбнулась.

Тогда, врачи ее подлечили, подлатали, сделали даже операцию на шейке бедра, которую обычно стараются уже не делать людям в ее возрасте, и надо сказать  достаточно удачно.

И все было хорошо, но тут застрелили ее Андрейку. Кто это сделал, то ли кто из мести, то ли конкуренты, то ли партнеры по бизнесу было не известно. Убийц так и не нашли.

— Все завидовали его жизни, но вряд ли теперь кто завидует его смерти, а ведь все это взаимосвязано,  —  думала горько она.

Невестка не дожидаясь пока найдут убийц, быстро продав все имущество, дом и бизнес сына, уехала за границу вместе с детьми.

А Валентина Николаевна неожиданно оказавшаяся «без двора и без кола» купила на последние сбережения, что скопились у нее на сберкнижке комнатку в старой панельной  пятиэтажке на окраине города и там оплакала свое горе.

Жить ей сейчас приходилось на пенсию и от того экономить на всем.

Вот и сейчас, она поехала на электричке за город,  домой к знакомой.  Та торговала на рынке, недалеко от дома  Валентины Николаевны и предлагала приехать к ней, что бы бесплатно взять у нее старого меда.

Валентина Николаевна с радостью взяла его, отдарившись холодцом, но на обратном пути заблудилась, пошла не в сторону станции, а куда-то  в поле, где и улица-то   уже  кончалась.

Повернув обратно и бредя на у гад по неосвещенной дороге Валентина Николаевна постепенна начала замерзать. Где-то через полчаса, холод начал пробирать ее уже до костей.

А тут начало темнеть, поднялся ветер, пошел снег, пурга разгулялась, в общем страсти Господни, а не погода.

Неожиданно, холодные, леденящие душу порывы ветра стали крепчать, подгоняя Валентину Николаевну в спину и заставляя ее почти бежать.  Один из таких наиболее сильных порывов приподнял ее слегка над землей и кинул вперед навзничь.

Охнув, она упала лицом вперед, но удачно,  так как ветер отнес ее слегка вбок в сугроб на обочине. Молясь Господу и призывая всех святых Валентина Николаевна выползла из сугроба обратно на дорогу, но встать уже не смогла.

Холодный ветер не давал ей подняться, заметая ее леденящим снегом  и  заставляя коченеть пальцы рук и ног.  И, в конце концов, когда она уже почти поднялась, он завернул подол шубы ей на голову и бросил еще раз.

На этот раз  Валентина Николаевна слегка ударилась  головой о мерзлый грунт дороги. В голове засверкали искры, в ушах зашумело и силы полностью покинули ее.

Она лежала посредине дороги на мерзлой земле, слыша звук приближающейся машины и ощущая как ветер, не удовлетворившись подолом ее шубы, рвет заворачивая  еще и теплую юбку.

— Вот и все, умереть-то мне оказывается суждено под машиной, — подумала Валентина Николаевна, перед тем как потерять сознание.

Постепенно приходя в себя она поняла, что лежит в теплой мягкой постели. Было так уютно и спокойно, что не хотелось даже открывать глаза.  Давно уже Валентина Николаевна не испытывала такого ощущения покоя в душе и легкости в теле.

Пересилив свое нежелание она осмотрелась  вокруг и увидела, что лежит на деревянной кровати под толстым одеялом в спальне, в чьем-то деревенском доме.

Подняв одеяло и осмотрев себя обнаружила, что на ней одета чужая фланелевая свежевыстиранная ночнушка.

—  Ну, мать, напугала ты меня. Я конечно понимаю, что ты опять пыталась меня соблазнить, но не в такую — же погоду! — услышала она почти забытый голос. Оглянувшись она увидела, что это был  Николай, Колюшка, как она называла его мысленно все эти годы.

—  Но так и быть, я принимаю тебя в свой гарем, — пошутил он.

Подойдя к ней он взял ее за руку, пощупал пульс, но так и не отпустил.

— В какой гарем? – не до конца придя в себя, спросила Валентина Николаевна.

— В свой. У меня же одни дочки, уже три! И жена еще. Вот я и называю их своим гаремом, —  сказал он и присев рядом прижал ее руку к своей щеке.

— Коленька, — ласково окликнула его Валентина Николаевна, — благослови тебя Господь, откуда ты здесь родной мой.

— Я вообще-то здесь живу мать. А точнее, здесь с сегодняшнего дня живешь ты, — радостно заявил он, видимо определив по одежде ее уровень жизни, — этот дом куплен на твои деньги, он твой, а я буду жить  рядом, вон в том.

Он показал на окно, за которым Валентина Николаевна увидела новый,  большой и просторный дом.

— Но у меня там в городе Коленька, такой сосед по квартире, что не приведи Господи! Он же выкинет все мои вещи и сам займет мою  комнату, — всполошилась она.

— Не волнуйся мать, теперь все будет хорошо, — заявил Николай, не отрывая от нее любящего взгляда, — мы твою комнату сдадим моим знакомым и твой сосед будет как шелковый. У меня есть нуждающиеся в жилье из прошлых мест проживания.

— А сейчас, одевайся Мать  и  приходи завтракать. Жена вот, из своих вещей кое-что дала, вы с ней одного роста и одной комплекции.

Он подал ей чистую, пахнущую свежестью одежду и радостно улыбаясь вышел  из  комнаты.

— А не взяла ли я грех на душу, попросив заменить мне сына? Не из-за меня ли, глупой старухи, погиб мой сыночек?– с ужасом подумала Валентина Николаевна.

— Прости меня Господи, душу мою грешную! – прошептала она, перекрестившись, и открыла дверь в новую жизнь.

Поговорим о будущем?

  • 03.10.2017 23:40

Кокосы. Дело всегда в чёртовых кокосах. Когда несколько дней назад что-то больно ударило по голове — это был кокос. Когда Ян попытался сломать его, чтобы выпить молока, бесполезный плод напрочь отказался поддаться на манипуляции и упрямо остался твёрд, как камень, о который его безрезультатно пытались расколоть. Вот и сейчас, когда голод снова настиг его, а поблизости, как и ожидалось, не обнаружилось ни единого ларька с мороженым или хотя бы напитками, одни только кокосы дразнили бедолагу с высоты неприступной пальмы. Залезть на дерево не представлялось возможным, и Ян злился на эти большие питательные кокосы так, как уже давно ни на кого не злился. “Кокосы — это зло,” — бубнил себе под нос мужчина, ковыряясь ногой в нагретом солнцем песке и проклиная своё нежелание искать магазин. Оставалось лишь винить во всех бедах эти злобные коричневые шарики. Если хорошо подумать, наверное, они не виноваты. Возможно, они даже могли бы быть хорошими, не бить приличных людей по голове, легко раскалываться и не расти так высоко, что ни один достойный гражданин не сможет до них добраться. Но Ян уже давно перестал мыслить в сослагательном наклонении. Ясно было одно. Если произошло что-то плохое, — а что-то плохое происходило в последнее время с завидной регулярностью, — Ян знал наверняка: виноваты кокосы.
Солнце ещё стояло высоко, но день уже перевалил за свой экватор и медленно готовился к завершению. Ян не знал точного времени: счастливые часов не наблюдают; а ещё иногда часы уплывают от счастливых, нагло украденные особенно буйной волной. Но Ян знал, что уже совсем скоро небосвод окрасится оранжевыми, затем багряными, а затем и вовсе сине-чёрными оттенками, и тогда пляж станет прохладным, и захочется поскорее попасть домой, включить настольную лампу, устроиться в мягком кресле с книгой и чашкой чая с молоком и одним ухом улавливать звуки радио, которое Ханна всегда слушала по вечерам.
— Ты в курсе, что радио — это прошлый век, дружище?
Ян окинул друга скептическим взглядом. Джерри имел поразительную способность угадывать, о чём думает его собеседник. За все эти долгие недели, проведённые за беседами на пляже, он всегда знал, о чём захочет поговорить Ян, и всегда отвечал именно то, что Ян ожидал услышать. Наверное, так сказывались долгие годы дружбы, думал молодой человек, растягиваясь на земле рядом со своим товарищем. Песок приятно грел кожу даже сквозь старенькие потёртые шорты, в воздухе пахло солью и морской травой, а плавно набегающие волны зеленовато-синего моря то и дело норовили дотянуться до пальцев ног. Вокруг ни души.
— Я в курсе, Джерри, — отвечал Ян другу детства. — Но ты знаешь, что я не слишком-то люблю все эти новшества. Когда-нибудь подросшие соседские дети меня всему обучат. Хотя, боюсь, меня уже не будут интересовать технологии. Я стану старым, Джерри, старым и морщинистым. У меня будут радикулит и подагра, а Ханна научится вязать и будет пахнуть мылом и тёртой морковью.
— А чем запах тёртой моркови отличается от запаха целой моркови?
— Тёртой пахнут только те, кто её трёт уже много лет. Старушки, кулинары и те, кто просто с детства любит тёртую морковь.
— Да ты философ! — в сердцах воскликнул Джерри, хлопая друга по плечу. — Такой потенциал растрачиваешь, сидя здесь, бездельничая целыми днями. Ты посмотри, во что ты превратился!
Ян критически оглядел своё туловище. Да, немного поистрепались бежевые походные шорты, слегка помялась и запачкалась некогда яркая гавайская рубашка (надо будет попросить Ханну её постирать), но в целом, ни во что такое ужасное он вовсе не превратился! А если и превратился — во всём виноваты кокосы, эти ехидные твари.
— На самом деле, ты молодец. Ты много работал. Теперь ты заслужил отдых, — рассуждал Джерри, доставая из кармана жилета коробок спичек и пачку “Честерфилд” с одиноко болтающейся внутри последней сигаретой.
— Может, я и не хотел отдыхать. Мне нравилось работать, — возразил Ян. — А сейчас вот сижу тут с тобой, и всё как-то потеряло смысл.
— Тебя вдруг не устраивает моя компания? Сам виноват, что притащил меня сюда. Скучно ему одному было, понимаете ли. Я могу и уйти.
— Не уходи. С тобой как-то лучше.
И оба на несколько минут притихли, рассматривая линию горизонта.
— Есть хочется, — подал голос Джерри.
— Вон там кокосы висят, — отрикошетил Ян.
Прошло ещё несколько минут, наполненных лишь звуком прибоя и острым табачным запахом.
— Я не курил с тех пор, как пришёл сюда, — Ян прикрыл глаза и с удовольствием вдохнул серые ниточки дыма. — Почему ты взял с собой сигареты, а я нет? Я бы сейчас почку продал за затяжку.
— Извини, кончились, — Джерри вдавил окурок в песок. — Сдалась мне твоя почка. Своих хватает. — Он придвинулся к воде и зачерпнул немного, сполоснул лицо, улёгся обратно и сладко потянулся. — Что там ещё ты планируешь на старость?
Ян знал, что его выслушают, даже если он будет говорить час или всю ночь, и знал, что у них есть всё время на свете, чтобы дать волю фантазии или же расписать планы на целую жизнь. Ханна, конечно, будет волноваться, но он часто задерживался на пляже, рассуждая со старым приятелем о жизни, поэтому не было причин торопиться и в этот необыкновенно тёплый для этой местности вечер. Уже почти стемнело, а воздух всё ещё не налился знакомой прохладой, как это обычно бывало в предзакатные часы. Это странно, думал Ян, по привычке накидывая на плечи джинсовую куртку. Джерри пристально смотрел на него. В животе заурчало.
— Глупо, наверное, но мне хочется думать, что мы будем здесь всю жизнь. В Южной Каролине. Это настоящий Рай на Земле.
— Ты так думаешь, потому что больше нигде не был, — возразил Джерри. — Но какие твои годы, побываешь ещё. Объедешь весь мир.
— Я механик, а не рок-звезда. И даже не журналист. На кой мне весь мир?
— Чем больше стран посмотришь, тем больше жизней проживёшь. Когда я вернулся из Индии…
— ..ты чувствовал, будто заново родился. Джерри, если бы мне давали доллар каждый раз, когда я слышал эту фразу…
— Ты всё равно был бы бедным. Потому что ты никогда не умел правильно тратить деньги.
— Зачем мне уметь правильно тратить деньги, когда мне ещё тридцати нет? Главное, чтобы Ханне всего хватало, — Ян провёл рукой по длинным волосам. — Может быть, когда-нибудь мы выберемся. На пару недель. В Норвегию. Куплю себе клык волка, на шею повешу.
— Судя по всему, ты и после тридцати не научишься правильно тратить деньги, — язвительно вставил Джерри.
Солнце уже полностью скрылось, чтобы вынырнуть с другой стороны планеты. Ян отчаянно жаждал курить, пить и увидеть Ханну. Но и бросать Джерри , явно расположенного к интересной беседе, не хотелось. Никто больше не умел так скрасить одинокие бездейственные дни. Никто не мог стимулировать воображение так, как это делал он. Казалось, один Джерри на всём белом свете был способен составить достойную компанию. Он задавал именно те вопросы, на которые хотел ответить Ян, и отвечал именно то, что Яну было необходимо услышать.
— Думаешь, ты проведёшь с Ханной всю жизнь?
— Знаю. Знаю, что я не выдержу никакую другую женщину, и ни одна другая женщина не выдержит меня.
— А ведь она никому не понравилась — ни твоей маме, ни друзьям.
— Ты лучше других знаешь, что мало есть таких вещей, которым можно дать объективную оценку, — Ян на мгновение задумался, затем стянул с себя куртку. — Вот, к примеру, ощущения. Ты никогда не замечал, что иногда на улице холодно, а тебе по какой-то причине тепло? Люди идут навстречу и кутаются в шарфы, а ты возвращаешься домой после первого свидания, и тебе прямо-таки душно, и ты, наоборот, расстёгиваешься и радуешься ледяному ветру. Или же на улице тепло, а ты почему-то мёрзнешь. Особенно, если долго сидел на одном месте. Далеко не всегда наши личные ощущения совпадают с логикой или оценкой большинства. Прости, конечно, за неуместные сравнения.
— Нет-нет, мне интересно. Продолжай.
— Я знаю, почему Ханна им не нравится, и знаю, что поделать здесь ничего нельзя. Но через лет десять, может, двадцать, или тридцать, она приживётся. Просто однажды мы с ней проснёмся в воскресный день ближе к полудню, и к нам в гости заглянут мама и Софи и Ким. Принесут восточные сладости, и мы сядем пить чай и слушать по радио Миллера. И мама скажет Ханне, что у неё прелестный кардиган, а Ханна улыбнётся и добавит маме кипятка в чашку. А Ким всё будет смеяться над моими новыми круглыми очками и называть меня Ленноном.
— А эти очки тебе совсем не идут… — сказал вдруг Джерри.
— Я ведь ещё их даже не примерял!
Ян сделал глубокий вдох и тут же закашлялся. Ветер поднимал в воздух редкие песчинки и транспортировал их в глаза, нос и лёгкие. Где-то за спиной постукивали друг о друга кокосы. Волны почерневшего моря создавали шум, похожий на помехи, которые бывают слышны в промежутках между радиостанциями. Ян подумал, какая забавная связь существует между радио и морем: и в том, и в другом есть волны. Сейчас звуки прибоя заменяли ему музыку и голоса радиоведущих. Значит, радиоволны — это те же морские волны. Ян был уверен, что этот термин объединяло что-то научное, но уже не мог вспомнить, что именно.
Усталость накатывала тоже волнами. На долю мига Яну показалось, что он услышал человеческий голос прямо над правым ухом, но, повернувшись, понял, что это всего лишь Джерри.
— Ты всегда хотел жить в таком вот месте, да?
— Да. Хочу перебраться поближе к пляжу, когда всё немного устаканится. Мы купим старенький хилый домик прямо вон там, — Ян кивнул в направлении зарослей неопределённого вида, через которые пролегала давно протоптанная тропинка. — И в нём мы и состаримся. Зачем нам вдвоём что-то большее?
— Рано тебе о старости думать…
— И каждый день мы будем приходить к воде и устраивать пикники. Будем играть в воллейбол один на один, мочить ноги и есть сэндвичи с огурцом… А когда Ханны не станет, я буду приходить сюда один, говорить сам с собой и ворчать что-то о кокосах.
— А как же я?
— Ты тоже будешь приходить. Но однажды ты уедешь и не вернёшься. И даже звонить не будешь.
— Я бы так никогда не поступил! — насупился Джерри.
— Все когда-то расстаются. И все когда-то остаются одни.
— Как хорошо, что мы живём не в твоём будущем, — заключил Джерри, прикрывая глаза и улыбаясь той загадочной полуулыбкой, которую Ян не видел больше ни у кого ни в жизни, ни в кино.
— Да. За настоящее! — Ян поднял воображаемый бокал.
За настоящее!
Мужчины замолчали. На небе сияла одинокая звезда.
— Джерри.
— Что, дружище?
— Мне страшно.
— А ты не бойся. Может, тебе стоит вздремнуть?
— Пожалуй.
— А когда ты проснёшься, беги скорее к Ханне и извинись за то, что задержался.
— Вот опять: ночь тёплая, а мне холодно…

Ночь ласково накрывала берег своим синим блестящим одеялом. Прибой тихонечко шумел, словно боясь разбудить редкого случайного прохожего. В нескольких шагах от кокосовой пальмы на всё ещё тёплом песке застыла одинокая фигура старика в старенькой гавайской рубашке и смешных круглых очках. В прозрачной темноте на его груди белел волчий клык. На километры вокруг простирался безлюдный пляж.

Яндекс.Метрика