Литературный портал

Современный литературный портал, склад авторских произведений
You are currently browsing the Байки category

Старичок-бедовичок из Китеж-града

  • 16.11.2017 12:51

Ай, не небо разгоралось,
то Земля наша качалась!
А ты спи, сынок, и слушай:
напою тебе я в уши.

А знаешь какая наша Земелька с космоса? Тёмное небо и маленький, круглый шарик, а на нём торчат огромные ели, сосны и дубы! А Русь наша сверху знаешь какая? Блином пушистым на земле лежит, всем ворогам в рот просится. А ещё град у нас есть сладкий-пресладкий, как варенье ежевичное — то старый, добрый Нижний Новгород. Вот поодаль от куполов новгородско-ягодных, и расстелилось зелёное покрывало — то буйный лес, а рядышком оладушек румяный раскинулся — святое озеро Светлояр. Из глади его вод блестят и переливаются златые маковки церквей Большого Китежа, и доносится из глубины глухой звон колоколов. Это целый город под водой живёт. А как он туда попал — слушай дальше.

 

Глава 1. Левый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)

 

Как на берегу девки сбирали цветочки
да пускали в воду веночки,
пели песни всё невесёлые,
а сами сонные, квёлые.
А за девками малый Китеж-град:
ни хорош, ни плох, а так и сяк.

С давней поры мамаевой, с того самого дня, когда злой хан Батый разорил Малый Китеж, а в светлы воды озера Светлояр со всеми церквями да куполами ушёл Большой Китеж, время в Малом Китеже остановилось. Поэтому каждый день тут был Батыевым днём 6759 года. И люди к такому ходу событий мал-по-малу привыкли, они так и говорили: «Старый век провожай, а новый век не сыскивай!»
Вот в тот самый Батыев день и волоклась по улицам Малого Китежа жалкая лошадёнка, везла телегу с сеном. Извозчик спал, а по обе стороны дороги вяло суетились горожане. Скрипя и охая, телега подъехала к старой, покосившейся хатке, в огороде которой не было даже и намёка на грядки. Лишь посреди двора стояла привязанная к колышку коза с печальными глазами и ощипывала землю под ногами.
Лошадка фыркнула, остановилась, извозчик проснулся, в сердцах плюнул наземь, скинул козе сено и повернул свою кобылу обратно, а коза неспешно принялась жевать сено.
А внутри хаты за ветхим столом, среди берестяных свитков, сидел смешной старичок с длинной седой бородой и дописывал свою «Летопись прошлых лет»: «О запустении града Большого Китежа рассказывают отцы, а слышали они от прежних отцов, живших после разорения града и сто лет спустя после нечестивого, безбожного царя Батыя, ибо тот разорил ту землю заузольскую, а сёла да деревни огнём пожёг. С того времени невидим стал святой град Большой Китеж и монастыри его. Сию книгу-летопись написали Мы в год 6759.»
Старичок поставил гусиным пером жирную точку, подскочил и пустился в пляс. Вприсядку он вывалился на улицу, метнулся к козе и давай её целовать! Коза перестала брезгливо жевать траву, удивлённо посмотрела на хозяина, а тот чуть ли ни душит её от счастья:
— Написал! Написал я летопись, Марусенька. Узнает! Узнает народ теперича всю правду ту про Китеж-град Великий!
Коза лишь хрипела: «Отвяжи!»
— Да, да, родимая! — старик ещё раз поцеловал козу и забыв её отвязать, покатился к городским воротам.
Маруся с несчастными глазами посмотрела ему вслед, печально вздохнула и продолжила жевать своё сено. А старикашка уже нёсся мимо вялотекущей жизни горожан, его мысли были заняты лишь тем, как потомки воспримут его «Летопись прошлых лет». Граждане же, завидев старичка, неспешно кланялись иль испуганно крестились, а то и вовсе брезгливо плевались и говорили друг другу:
— Глянь-ка, наш святой старец куды-то лапти навострил!
— Дурно пахнет така святость!
— Уж прапрадеды наши усе поздыхали, што ещё при ём родились!
Но старичок, не замечая их лепет, выбежал за пределы города и поспешил к святому озеру Светлояр. А у озера кипела своя особенная, неспешная жизнь: малокитежские девки собирали на полянках цветочки, плели веночки и пускали их в воду. И так каждый день, из века в век. Парни ждали, ждали, когда все лютики на полянках закончатся, даже пытались их косить косой, но всё зря, вырастают проклятые снова и всё тут! Ну и ушли парни к вдовым бабам. А девки всё пускали и пускали свои венки, да песни горланили, те что и ни к месту и ни ко времени:

«Не дарите мне цветов, не дарите.
В поле нет их милей, не сорвите!
На лужайку опущусь я вся в белом —
разукрашусь до ног цветом смелым:
красная на груди алеет роза,
на спине капризнейшая мимоза,
на рукавчике сирень смешная,
а на подоле» астрища» злая!
Я веночек сотку из ромашек.
А знаете, ведь нету краше
жёлтого, жёлтого одувана
и пуха его белого. Ивану
я рубаху разошью васильками:
бегай, бегай, Иваша, за нами!
Беги, беги, Иван, не споткнись —
во всех баб за раз не влюбись,
а влюбись в меня скорей, Иваша;
разве зря я, швея-вышиваша,
васильки тебе вышивала,
да на подоле» астрища» злая
просто так ко мне прицепилась?
И зачем в дурака я влюбилась?
А цветов мне не надо ваших!
Я сама швея-вышиваша!»

Во-во! Все Иваши в округе пытались им втолковать, что и вышивать то девки разучились. Но те их не слушали: рвали свои цветы и пели, рвали и пели, рвали и пели… Бог на небе и тот махнул рукой на девок: «Ну и чёрт с ними, пущай балуются!»
Но вернёмся к бурным эмоциям нашего старичка: залез он в святую воду по пояс и плачет от счастья. Девки, как ни странно, заметили святого старца: бросили, наконец, своё ни на минуту не прерывающееся занятие, пошли пешком по воде, окружили дедушку хороводом и снова запели:

«Старичок-бедовичок,
он спасти Мал Китеж смог!
Старичок-бедовичок,
ты спасти Мал Китеж смог!»

Устав водить хоровод, девки вышли из воды, не замочив даже подол у платьев и расселись на бережку:
— Дедушка святой старец, расскажи нам про Большой Китеж-град!
Старичок-бедовичок вылез из воды, выжал свои портки, лёг на траву-мураву и затянул свой рассказ, который рассказывал не менее тыщи раз:
— Помнитца, было это в годину 6759…
И тут дед захрапел, а девки в грусти и печали разошлись собирать полевые цветочки да кидать в воду веночки.

 

Глава 2. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)

 

А мы перенесёмся на другой бережочек святого озера Светлояр, в прошлое, на несколько веков назад. На сколько — точно не скажу, сама не помню, но стоял всё тот же 6759 год. Где-то в сторонке возвышался чудесный город Большой Китеж, а на бережку девушки пускали в воду венки и пели:

«Ой ты, бог всех миров,
всех церквей и городов,
защити и обогрей,
отведи врагов, зверей,
нечисть тоже уведи
да во дальние земли!»

Бог на небе умилённо слушал девичью песню, улыбался и ласково уводил большекитежских парнй подальше от девушек, в лес за грибами.
А я отведу вас в Большой Китеж. Какой же это был красивый град с шумными улицами, золотыми церквями, нарядными торговыми площадями, где торговали купцы, плясали скоморохи, попы венчали и отпевали, а крестьяне пахали да сеяли. Весёлый такой городище, богатый. Одна беда — не защищён, не укреплён, да и не вооружён! Но людям думать о том нет причины: знай, работай себе да гуляй, отдыхай!
Но бог он всё видит, он заботливый. Пришёл день и у доброй матери Амелфии Несказанной народилось дитятко богатырское, личиком аки солнце ясное, а на третий день жизни ростом он был, как семилеточка. Ходили люди дивиться на младенца невиданного, головами качали, говорили:
— Добрый мир при нём будет, добрый!
Так и назвали богатыря Добромиром. Рос Добромир не по дням, а по часам, не успела луна обновиться, как он в совершеннолетие вошёл, наукам разным обучился: письму да чтению. И науки те впрок ему пошли. Начитавшись о подвигах небывалых русских сильных могучих богатырей, заскучала наша детинка, затосковала: сидит в светлице своей средь старых книг, читает да тоскует, подперев щёку кулаком.
Вдруг раскрытая книга выпустила из себя блеклый свет и жалобно потухла, ну а потом и говорит:

«Добромиру дома сидеть было плохо,
о «Вавиле и Скоморохах»
читать уже надоело!»

Добромир удивился на чудо такое, но всё же ответил волшебной книге:

«Не наше бы это дело
махать кулаками без толку.
Но если только…
на рать, пока не умолкнет!»

Захлопнул Добромир в сердцах волшебную книгу и поплёлся во двор колоть дрова. А книжица вдруг ярко осветилась и из неё вырывались наружу три призрачных, волшебных Богатыря на удалых конях! Стали богатыри биться в окошко, створки открылись-распахнулись, Выскочили могучие воины во двор, встали подле Добромира да как гаркнут зычными голосами:

«Выйдем, мечами помашем,
домой поедем с поклажей:
копий наберём браных,
одёж поснимаем тканных
с убиенной нами дружины.»
«Хошь и тебе половину!»
«Дома тебе не сидится?
Не сидится, бери дубину!
И про тебя напишут былину.»

Добромир понял, что эти богатыри лишь духи и все их слова — пустомельство. Отмахнулся от них детинка и продолжил рубить дрова. Богатыри же, потоптавшись немножко во дворе, ускакали на небо, а там и сгинули. Добромир, глядя на них, конечно расстроился, воткнул топор в чурку и пошёл домой, но не в свою светлицу, а прямо в горницу матушки своей Амелфии Несказанной.

Матушка в тот вечор сидела у печки, вышивала портрет любимого сына и что-то тихонько мурлыкала себе под нос. Добромир кинулся ей в ноги:
— Милая моя матушка Амелфия Несказанная, не к лицу мне, добру молодцу, взаперти сидеть в светлой горнице, на бел свет глядеть сквозь письмена заветные! Хочу я всяким военным наукам обучаться, удалью молодецкой хвастаться, своей силе сильной применение иметь!
Вздохнула добрая матерь, отложила в сторону своё рукоделие и сына жалеючи, спровадилась за советом в палаты белокаменны, к городскому главе — посаднику княжьему Евлампию Златовичу.
А Евлампий Златович в ту пору был занят работой наиважнейшей, в просторных подвалах пересчитывал богатство города Большого Китежа: сундуки со златом да драгоценностями. Рядом с ним толкались ключник и старший советник, которые так и старались сбить со счёту городского главу да звали чай пить с пряниками сладкими. Тут вбегает к ним, запыхавшись, немой служка и жестами зовёт посадничка наверх, в палаты белокаменны. Евлампий Златович расстроился, что его оторвали от дел научных; и ругая всё на свете, а также самого себя за жалость к немому служке, поволок своих подданных в палаты. А в палатах томилась в ожидании Амфелия Несказанная. Завидев посадника, она кланялась низко, челом била, речь держала:
— Гой еси, отец ты наш Евлампий Златович, не вели со двора гнать, вели слово молвить за чадо своё ненаглядное, младого Добромира, единственного богатыря во всём великом граде Китеже. Нунь стал свет ему не мил без дела ратного! Отправь-ка ты его на год-другой в стольный Киев-град, на заставушку богатырскую, военному делу обучаться, к тем богатырям воеводушкам, что на весь честной мир славятся подвигами своими да делами ратными!
Евлампий Златович, нахмурился и опять расстроился:
— Иди, иди до дому, матушка! А мы тут будем думу думати как из такой заковырки нам всем повыползти.
Взял Евлампий за плечи белые Амелфию и бережно выпроводил её из терема. Та пошла, а он ещё долго смотрел ей в спину:
— Эх, неохота единственную силу-силушку в чужие края отпускать. Ой да переманят Добромира богатыри киевские к себе в дружинушку! Жди-пожди, ищи-свищи его опосля. Пропадай святой град без защитушки!
Вздохнул посадник тяжко, за ним следом вздохнули советник и ключник. Лишь немой служка мычал и жестами показывал на голубятню, где гулили почтовые голуби, крылышками махали да в дорогу просились.
Евлампий Златович, наконец, догадался:
— А и то верно, пошлю-ка я грамотку скорописчую на заставушку в стольный Киев град, к богатырям тем киевским. Пущай сюда сами идут да научают нашего Добромира делам воинским!
Зашёл посадник в терем и приказал писарю Яшке писать сию просьбу великую. Яшка сел за работу. А пока писарь писал, Евлампий Златович смотрел в окошечко: наблюдал как немой служка бегал по двору, пытаясь отловить самую жирную голубку. Советник с ключником умно кивали головами.
А как грамотка была написана, немой служка привязал её к жирной голубице и со свистом отправил почту в Киев, на заставушку богатырскую. Облегчённо перекрестясь, Евлампий Златович и его свита, попёрлись в терем чай пить да ужинать.

И полетела голубица по бескрайним просторам матушки Руси: мимо озера Светлояр, мимо Малого Китежа, мимо старого Нижнего Новгорода, мимо златоглавой Москвы и славного града Чернигова. Вон и Киев-град виднеется, а пред ним застава богатырская. А на заставе богатыри сидят, завтракают пшённой кашей, балагурят. Подлетела голубица к самому толстому богатырю и уселась ему на шелом. Не шелохнулся богатырь Илья Муромец, не почувствовал незваную гостьюшку на голове своей могучей. Зато Алёша Попович заприметил неладное на шеломе у Ильи Муромца и давай реготать, яки конь:
— Чи Илья сидит передо мной, чи голубятня? Не пойму никак! А чё наша дружинушка зрит-видат?
Обернулись дружиннички на своего воеводу и давай хохотать что есть мочи! Тут поднялся Микула Селянович на ножки резвые и огромной ручищей аккуратно снял голубку с шелома Ильи Муромца, отвязал он грамотку скорописчию и прочитал как смог: «Гой еси, добрыя витязи, сильныя могучия русския богатыри киевские! Нунь привет вам шлёт посадник княжий Евлампий Златович из святого града Велика Китежа. А дело у нас до вас сурьёзное. Народился в Велик Китеже богатырь Добромир нам на помочь, граду на защитушку. Но одна бяда приколупалася: не обучен он делу ратому, бой-оборну вести не можитя. Приходите до нас. Обучайте Добромирушку наукам воинским. Хлеб, соль — наши, сундук злата — ваши. А как добратися до нас: голубка вас и сопровадит. Челом бьём да низко кланяемся.»
Стали богатыри решать: кого на выручку спровадить? Кинули жребий, тот пал на Добрыню Никитича. Поднялся тут Илья Муромец, похлопал по плечу младого Балдака Борисьевича, от роду семилетнего, да и говорит:
— Ну, дабы Добрыня зазря времени не терял, а зараз обоих воинов обучил, отплавляйся-ка и ты, сынок, в дорогу дальнюю!
Что ж, служба не нужда, а куда поманит, туда и нога. Сели Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич на своих верных боевых коней, и поскакали, быстры реченьки перепрыгивая, темны леса промеж ног пуская: мимо славного города Чернигова, мимо златоглавой Москвы, мимо старого Нижнего Новгорода да Малого Китеж-града. Голубка впереди летит, путь указывает.
Вот и озеро Светлояр виднеется, блином на сырой земле лежит, гладкими водами колыхается, голубой рябью на красном солнышке поблёскивает. Рядом град стоит Большой Китеж, златыми куполами церквей глаза слепит, а на рясных площадях ярмарочные гуляния идут: люд честной гудит, торгуется, ряженые скоморохи народ забавляют, игрушки Петрушки детишек развлекают.

Приземлились наши путники (с небес на землю) на самой широкой площади, прямо в телеги с товаром плюхнулись. Народ врассыпную.
— Велканы-буяны! — кричат. — Великаны-буяны! Сзывайте войско охранное, бегите за городской головою!
Кинулись, бросились горожане, а войска охранного то и нет. Стучатся они к Евлампию Златовичу большущей кучей, тот выходит из терема на крыльцо, в ус дует, квасу пьёт да думу думает. А как подумал, так и догадался в чём дело. Покряхтел и люд честной успокоил:
— Похоже, что энто засланцы к нам прибыли, богатыри киевские, научать нашего Добромирушку вести бои оборонные, свят град от ворогов защищать!
— У-у-у! Да ладно те! Дык как же нам прокормить тако громадное убожище: усех у троих, в общем? — возмутился народ.
— Ну как-нибудь, — развёл руками посадник. — Чай казна то не пуста!
Народ остыл-отошёл и кумекать поплёлся, как богатырей прокормить. А немой служка понёсся к дому Добромира и постучался в окошечко. Вышел богатырь на крылечко, а служка жестами стал объяснять ему что в граде чудном происходит. На удивленьице Добромир сразу понял служку и поспешил к воеводушкам! Вот уж они втроём обнимались, целовались, братьями назваными нарекались. И отдохнув, поспав, на пирах почёстных погуляв, пошли богатыри битися, дратися — ратное дело постигать.
Год богатыри бились, другой махались, а на третий год поединками супротивными забавлялись. Народ кормит, поит великанов, крестьяне с ненавистными харями им харчи подносят. На третий год народ не выдержал, зароптал. Припёрлись мужики к терему Евлампия Златовича, столпились кучкой виноватой: кричат, свистят, зовут посадника переговоры вести, крепкий ответ держать. Вышел на крыльцо посадник княжий, пузо почесал да спрашивает:
— Чего вам надобно, братцы?
— Царь наш батюшка, устали мы сирые, ждать, когда все эти поединки проклятущие позакончатся. Ведь вино богатыри хлебают бочками, мёд едают кадками, гусей в рот кладут целиком, глотают их не жуя, а хлебов в один присест сметают по два пуда!
Тут из толпы выходит с горделивой осанкой Мужичок-бедовичок в крестьянкой одежде да в скоморошьем колпаке. Подходит он к Евлампию и приказывает:

Не желают боле
крестьяне такой доли.
Отправляй, царь батюшка,
всех троих в обратушку!

Посадник покраснел от злости на наглость такую. Разозлился и бог на небе: нагнал туману — ничего не видать!
Говорит Евлампий Златович грозно:
— Гыть, проклятый отседова! Ни одной доброй вести не принёс ты мне за всю свою жизнь горемышную. Пошёл вон из града, с глаз моих долой! Иди-ка ты… а в малый Китеж-град, там и шляйся, ищи-свищи себе позорище на буйну, глупу голову!
Схватили Мужичка-бедовичка два дворовых мужика и поволокли его к воротам городским. Народ притих, стал потихоньку расходиться по домам.
Вытолкали бедовичка из Большого Китежа, и побрёл он житья-бытья просить в Малый Китеж-град. А как ворота Малого Китежа за ним захлопнулись, так тут же в Большом Китеже маковки на церквях посерели и померкли. Тёр их тряпкой игумен Апанасий, тёр да всё без толку, маковки так блеклыми и остались. Развели руками монахи, да и разбрелись по своим кельям, чертовщину с опаскою проклиная.
Застала тёмна ночушка Евлампия Златовича в раздумьях тяжких. Сел он на кроватушку в ночной рубашечке да сам с собой беседы ведёт:
— Нет, оно то оно — оно, мужик стонет, но пашет. А и мужика, как ни крути, жалко. Но опять же, казна городская пустеет.
Вдруг ставенки от ветра распахиваются и в окошечко влетела Белая баба, опустилась она на пол, подплыла к посадничку княжьему, села рядышком, заглянула ласково в его очи ясные, взяла его белы рученьки в свои руки белые и слово молвит мудрёное:
— Погодь, не спеши, милый князь, не решай сумбурно судьбу народную. Не пущай богатырей в родну сторонушку. Я пришла за ними, яки смертушка, як воля-волюшка. Коль оставишь их при себе ещё на год-другой, то отойдут они со мной в мир иной на бытие вечное, нечеловечное. А коль отправишь их взад на заставушку, так и не видать тебе большого Китежа: сбягёшь вослед за Мужиком-бедовиком ты в малый град да там и сгинешь навеки! — сказала это Белая баба и исчезла.
Испужался Евлампий Златович, пробомотал:
— Нежить треклятая!
Опустившись на коленочки, пополз он в красный угол к святой иконочке, челом побил, перекрестится ровно дюжину раз и пополз обратно. Залез, кряхтя, на кровать и уснул в муках тяжких на перине мягкой, под одеялом пуховым.
А наутро встал, издал указ:

«С Добрыни и Балдака слазь!
Велено кормить, кормите.
И это… боле не робщите!»

Выслушали мужики приказ боярский внимательно, да и разошлись по полям, по огородам: сеять, жать, скотину пасти, богатырям еду возить подводами.
Проходит год, проходит другой в крестьянских муках тяжких. А ироды былинные на выдумки спорые, принудили они народец китежский не токо себя кормить, но ещё и заставушки богатырские недалече у стен городских поставить. Сами же забавлялись в боях потешных, перекрёстных. Добрыня Никитич ковал в кузнице мечи, раздавал их горожанам, те их в руки брать отказывались.
— Да господь нам и без того завсегда поможет! — отвечали миряне и расходились по своим делам.
Вот и лежали мечи унылой горкой, даже дети к ним подойти боялись. И Добрыня Никитич не выдержал, нахмурил брови, расправил плечи, да и разразился грозной речью:
— На Русь печальную насмотрелся я, да с такой горечью, что не утешился. Сколько ж ворогом народу топтано, и не счесть уже даже господу! На своём веку нагляделся я на самых на дурных дуралеев, но таких, как вы, по всей сырой земле ни сыскать, ни отыскать, ни умом не понять!
Балдак Борсьевич ему поддакивал:
— Да уж, чудной народец, блаженный: разумом как дитя, а мыслями где-то там, в сторонке. Лишь Евлампий Златович и Добромир понятие имеют. Ну им и положено по чину да по званию.
Вдруг откуда ни возьмись, туча чёрная налетела, полил дождь. Попрятались все от ливня в домах да спать легли. А на заставушке богатырской остался нести караул сам Добромирушка, он всё вдаль глядел да под нос бубнил песнь народную:

«Мы душою не свербели,
мы зубами не скрипели,
и уста не сжимали,
да глаза не смыкали,
караулили,
не за зайцами смотрели, не за гулями,
мы врага-вражину высматривали,
да коней и кобыл выглядывали:
не идут ли враги, не скачут,
копья, стрелы за спинами прячут,
не чернеет ли поле далече?
Так и стоим, глаза наши — свечи.
Караул, караул, караулит:
не на зайцев глядит, не на гулей,
а чёрных ворогов примечает
и первой кровью (своею) встречает.»

Тут с восточной стороночки, по сырой земле в чистом полюшке, заклубилась туча чёрная не от воронов, а от силы несметной Батыевой!
Это в ту пору тяжкую прознал злой хан Батый о златых куполах церквей в граде великом Китеже, и послал он в Малый Китеж своих воинов всё покрепче разузнать. Гонцы возвратившись, докладывали: дескать, богатств у Большом Китеже немерено, но укреплён злат град заставушкой, в которой три сильных русских могучих богатыря службу несут, в чисто поле зорко глядят. Пообещал тогда Батый трёх богатырей на одну ладошку положить, а другой прихлопнуть, как мух. И повел он на Большой Китеж огромное войско.
Едва заприметил Добромир силу ханскую несметную, полез в суму и достал оттуда заранее заготовленную грамотку:

«Тянет рать Батый сюда,
закрывай ворота
держи оборону,
коль не хочешь полону!»

Поглядел он на крышу заставушки, а там почтовые голуби отдыхают, ждут своего часа заветного. Нащупал богатырь средь них самую жирную голубку, привязал к ней записочку и пустил птаху в сторону Большого Китежа. Полетела голубка в город, а наш воин приготовился выпустить во вражье войско кучу стрел.
Прилетела голубка прямо в руки дремавшему Добрыне Никитичу. Развернул Добрынюшка записочку, прочёл её, рассвирепел и как закричит зычным голосом, да так громко, что весь град задрожал, а колокола в церквях зазвенели, забили тревожно!
И вскочил на резвы ноженьки Балдак Борисьевич, прибежал к Добрыне скорёхонко. Нацепили они на себя шеломы, латушки, брали щиты крепкие, мечи булатные, стрелы вострые, садились на добрых коней и скакали Добромиру на подмогушку.
А магольское войско уж близёхонько. Кидал Добромир в злобных ворогов стрелу за стрелою. Эх, мечи да щитушкы лежали рядом горкой гнетущей, одинокой.
Завидел Добромир подмогушку, закричал зычным голосом:
— Хватайте, братушки, мечи да щитушки! И вон отседова скорей несите их, дабы вражине сё не досталося!
Схватили Добрыня и Балдак щиты да мечи русския, поскакали с поклажей в обратушку.
А войско Батыево всё ближе. Добромир взял меч, щит в руки крепкия, взобрался на кобылку и понёсся навстречу ворогу.
Ой, как бился Добромир, силу чёрную раскидывал: махнёт налево — улица, махнёт направо — переулочек, а как прямо взмахнёт, так дорожка прямоезжая из тел магольских выстилается. Но силы меньше не стало: всё прибывала и прибывала треклятая! Взяли вороги в окружную богатыря русского… Весь утыканный стрелами, упал воин замертво, с кобылы наземь.
Лежит мёртв наш Добромирушка. Душа его открывает глазки серые и видит, как бегут лошадки белые по небу синему. И явилась ему баба Белая, да такая красивая, что глаз не отвести. Хохочет она и манит, манит за собой дитятку богатырскую:

«Павши замертво, не ходи гулять,
тебе мёртвому не примять, обнять
зелену траву — ту ковылушку.
Не смотри с небес на кобылушку
ты ни ласково, ни со злобою,
не простит тебя конь убогого.»

И встал Добромир, и пошёл Добромир за нею следом, окликнув кобылу свою верную, но та фыркнула, махнула головой, да и осталась тело хозяина оплакивать, манголок в разные стороны раскидывать.
А со стороны городских ворот уже скакали Добрыня Никитич и Балдак Борисьевич. Батыево войско бросило мёртвого Добромира и к ним попёрло! Завязался неравный бой.
Но войско ханское не остановить! Взяли они в кольцо Большой Китеж-град и выпустили в городскую стену град стрел горящих. То тут, то там заполыхал огонь.
Забегал Евлампий Златович по городу, пытаясь раздать людям щиты и мечи. Звонари забили во все колокола! А народ выстроился у городских ворот плотной безоружной стеной, молился и песни пел:

«Золотые жернова не мерещатся,
наши крепости в огне плещутся.
А доплещутся, восстанут замертво.
Не впервой уж нам рождаться заново!
Ой святая Русь — то проста земля,
хороша не хороша, а огнём пошла!»
Подпевал глупым людям посадник княжеский:
«Ой святая Русь — то проста земля,
хороша не хороша, но с мечом нужна!»

Вдруг небо тучей застлало, а солнце красное к закату пошло, плохо видеть стали наши богатыри (те что не молились, а в бою ратном бились). Но одолела их сила чёрная, упали, лежат два воина, не шелохнутся, калёны стрелы из груди торчат. А над ними баба Белая летает, усмехается, чарами полонит, с земли-матушки поднимает: уводит вдаль не на посмешище, а в легенды те, что до сих пор поём. Пошли пешком Добрыня с Балдаком на небеса и уже с небес пытались рассмотреть, что же там делают жители славного города Большого Китежа?
И говорит Балдак:
— Эх, народ молится, ему всё по боку! Блаженный тот народ, что с него взять ужо?
Добрыня ж образумить народ пытается:
— Эге-гей, где же ваши дубинушки, мечи булатные да копья вострые? Лежат защитнички, истёкши кровушкой, и больше помочи вам ждати нечега.
Войско Батыево уже близёхонько, и стрелы вострые пускали в крепости. Народ молился и пел всё громче!
Но тут воды озера Светлояр всколыхнулись.

Вдруг накрыло покрывалом
то ли белым, то ли алым:
Светлояр с брегов ушёл —
Китеж под воду вошёл,
а трезвон колоколов
лишил магола дара слов.

Город Большой Китеж медленно погрузился под воду. Онемело вражье войско, приужахнулось и врассыпную: в леса, в болота кинулись, там их и смерть нашла.
А святой Китеж зажил своей прежней жизнью, только уже под водой: купцы торговали, скоморохи плясали, крестьяне сеяли да жали, попы венчали, отпевали, а Евлампий Златович за всеми зорко следил, указы всяки разные подписывал, баловней на кол пытался сажать, но не получалось что-то. Говорили… нет, ничего не говорили, больше молчали — трудности в воде с разговорами.
Только матерь безутешная Амелфия Несказанная всё слёзы лила по сыну убиенному богатырю русскому Добромиру Китежскому:

«Вот и я скоро сгину.
Ну что же вы горе-мужчины,
не плачете по сотоварищам мёртвым?
Они рядком стоят плотным
на небушке синем-синем,
и их доспехи горят красивым
ярким солнечным светом!
Оттуда Добрыня с приветом,
Вавила и Скоморохи.
И тебе, Добромир, неплохо
стоится там в общем строю.
Сынок, я к тебе приду!»

И наплакала она целый святой источник Кибелек, который до сих пор из-под земли бьёт.
Поди-ка, умойся в нём, авось грехи со своей хари и отмоешь.

 

Глава 3. Левый берег озера Светлояр (Старичок-бедовичок — святой старец)

 

А мы вернёмся к нашему чудо-рассказчику Старичку-бедовичку, который спит в окружении девок, плетущих венки.
Вот каркнул ворон на ветке, Старичок-бедовичок проснулся и продолжил свой рассказ:
— Бился я, значит, махался с тремя сильными русскими могучими богатырями. А как разбили мы вражье войско в пух и прах, так Большой Китеж и ушёл под воду на житё долгое, подальше от мира бренного, войнами проклятого. А богатыри со мною побратавшись, ускакали в свой Киев-град. Опосля и я отправился жить в Малый Китеж.
Девки дослушали рассказ Старичка-бедовичка, захлопали в ладоши, подняли его на руках и начали раскачивать — веселиться.
Бог на небе слегка нахмурился и напомнил бедовичку о том, как всё было на самом деле.

 

Глава 4. Правый брег святага озера Светлояр (Старичок-бедовичок — молодой крестьянин-шут)

 

История закончилась, конечно же, по другому.
Большой Китеж ушёл под воду, но торжественный звон колоколов ещё долго доносился из воды. Последние монголки помирали в лесах новгородских, а Мужичок-бедовичок бегал по брегу озера, заглядывал то в гладь воды, то разглядывал следы недавнего побоища.
Побежал он в Малый Китеж-град рассказывать о том, что бой-битва неравная, и случилось чудо чудное — его родное городище ушло под воду жить, да надо бы пойти и захоронить богатырей. Но малокитежцы в ответ лишь хохотали и крутили пальцем у виска. Каждый занимался своим делом и в бредовые идеи местного дурачка не верили.
Пришлось нашему дурачку в одиночку хоронить русских воинов и мёртвых монголок. Поставил он над могилами богатырей большие деревянные кресты и поплёлся в Малый Китеж-град.
Заскучал с той поры Мужичок-бедовичок, словно надломилось у него внутри что-то: то ли о жизни своей никчемной жалел, то ли о всеобщих несправедливостях задумался…
Пошёл он как-то раз на рынок: идёт мимо молочного ряда, и очень захотелось ему молочка. Подумал, покумекал и решил не тратиться на кружку молока, ведь работать то бедовик не очень охоч, а взял да и купил козочку дойную. Ой да красивую какую: белую, лохматенькую, с чёрной полоской на спине. Поволок её домой, не нарадуется:
— Ну вот, Марусенька, будет у нас теперь дома молочко!
Поплелась за ним козочка, а сама хитро улыбалась, и из глаз её выскакивала дьявольская искра.
Привёл бедовичок козу к своей хатке, вбил колышек в землю, привязал к нему Марусю, принёс ведро и давай её доить. Надоил ведёрко, испил молочка, а когда пил, светилось оно синим волшебным сиянием.
И тут у Мужичка-бедовичка в башке перемкнуло что-то. Поскакал он в буйный лес, надрал с берёзок бересты, затем на рынок — купить писарских чернил, да у гуся выдрать большое перо. И домой! Уселся описывать свои лживые подвиги: хихикает, лоб трёт, мудру голову напрягает.
Бог на небе, глядя на то, рассердился. Попытался он остановить бедовика, но не смог. И придумал другую безделку: остановил в Малом Китеже время, то бишь всех малокитежцев наказал. За что? Да за всё!
С той поры он так и жили: люди рождались, умирали… Но всё что ни происходило, то происходило всё в один и тот же год 6759. Лишь один Мужичок-бедовичок не умирал, просто старел потихоньку. Видимо, Белая баба-смерть нос от него воротила. Может, к богатырям не хотела подпускать, а может, ещё по какой причине. Вот и остался на всю округу один сказитель — наш Старичок-бедовичок. И люди ему верили, верили. А что ещё им, людям, оставалось делать?

Баю-бай, Егорка,
неплохая долька
и тебя поджидает:
вишь, коза моргает…

 

РаскольникоЛениниада

  • 17.10.2017 13:12

─ Раскольников, вы зачем переспали с мёртвой старухой?
─ Да вы, дядя, в мотивах ни бум-бум… ─ ответил Раскольников, ─ Это я так воспитываю в себе коммунистическую терпимость к капиталистическому отродью.
Но самовоспитание Раскольникова так и осталось лишь добрым намерением. Зато теперь к нему строятся шеренги на Красной Площади…
***
─ Раскольников, Вы почему изнасиловали сразу трёх старух? ─ спросил следователь.
─ Но это же лучше, чем у Достоевского, ─ ответил Раскольников. ─ Мы пойдем другим путем!
Вскоре половина человечества назовет его самым человечным человеком.
***
─ Я не Раскольников, я князь Мышкин, ─ сказал следователю Раскольников.
─ А я знаю, старуха торговала сыром, ─ ответил следователь… Раскольникову ответ следователя не понравился и он раскулачил полРоссии, чтобы сыра хватило на всех. Потом пионеры теряли девственность при одном лишь взгляде на его фотографию, которая висела во всех школах.
***
─ Раскольников, вы убивец??! ─ с надеждой спросил Чичиков.
─ Мне ваши поганые капиталистические души не нужны! ─ воскликнул его разум возмущенный и даже лысина побагровела, как будто на ней раздавили клопа. ─ Фас! ─ крикнул он своим душам рабочих и крестьян.
А потом убогие материалисты это мистическое противостояние обозвали классовой борьбой.
***
─ Раскольников, вы зачем соблазнили Анку Каренину? ─ спросил следователь.
─ Вы романы перепутали, я старуху прибил, ─ ответил Раскольников.
─ Надежду Константиновну, что ли? ─ уточнил Парфирий.
─ А брачные узы мы тоже порвём во имя счастья миллионов!
***
─ Раскольников, вы почему убили старуху? ─ спросил следователь.
─ Я Чапаев, это Петька ее откоммуниздил, блин, ─ ответил Раскольников, стушевываясь в суггестивной конспирации и пошел писать в замаскированный под сортир шалаш знаменитые апрельские тезисы.
***
─ Раскольников, вы зачем собаками затравили ребеночка на глазах у матери? ─ спросил следователь.
─ Я не Раскольников, я профессор Преображенский, я не затравил, а наоборот, я сделал из него чудную собачку! Скажи “гав”! ─ скомандовал он под стол.
«Жить стало лучше, жить стало веселей!» ─ рыкнуло из под стола.
***
─ Раскольников, с какого бодуна вы отчикотиздили старуху? ─ спросил следователь.
─ Я не Чикатило, я Мересьев, старуха со мной залетела, ─ невозмутимо ответил Раскольников.
─ Вы не боитесь, что у вас будет сифилис мозга, ─ сделал лирическое отступление следователь.
─ Мне это не грозит. Сифилис к сифилису не пристаёт, ─ также лирично ответил ему наш самый человечный человек.
***
─ Раскольников, вы же могли жениться на старухе! ─ участливо воскликнул следователь.
─ А я и женился, ─ сказал Раскольников, ─ только у нее был не востренький носик, а картошкой.
***
─ Раскольников, вы зачем ущипнули старуху за жопу? ─ сдвинув брови спросил Порфирий.
─ У меня с этим были связаны большие планы: учиться, учится и учиться делать массаж, ─ ответил Раскольников и невинно пошевелил ушами.
─ Мелко плаваете, ─ скептично заметил Парфирий….
Вот тогда-то и родилась великая идея всех старух к делу мирового пролетариата приобщить.
***
─ Я её, так сказать… ─ с многозначительной хитрецой сказал Раскольников…
─ Вы её убили или “так сказать”? ─ со скрытой завистью переспросил следователь.
─ Я её так сказать… ─ уже слегка смущенно повторил Раскльников.
─ Вы ее убили или “так сказать”? ─ уже не скрывая своей зависти настойчиво повторил следователь.
─ Да я собственно ничего и не делал, ─ умиротворенно улыбаясь ответил Раскольников, ─ она сама заигралась в мой коммунизм до смерти…
***
─ Как долго вы топором кромсали старуху?
─ No, no, старуху закромсали лебедь, рак и щука, и все по разным мотивам.
─ А вы тогда тут причём?
─ А это они по моему сценарию: я баснописец Крылов!
─ Врёшь, это я, блин, Крылов, а ты мой ягнёночек. Хи… хи! И ням… ням!
─ Но если ты с меня сдерешь мой невинный овечий комуфляж, тебе конец, потому что под ним я страшный лысый сифилитик!
Диалектика жизни, так сказать, бе…
***
(с) Юрий Тубольцев

РаскольникоЛениниада

  • 17.10.2017 13:12

─ Раскольников, вы зачем переспали с мёртвой старухой?
─ Да вы, дядя, в мотивах ни бум-бум… ─ ответил Раскольников, ─ Это я так воспитываю в себе коммунистическую терпимость к капиталистическому отродью.
Но самовоспитание Раскольникова так и осталось лишь добрым намерением. Зато теперь к нему строятся шеренги на Красной Площади…
***
─ Раскольников, Вы почему изнасиловали сразу трёх старух? ─ спросил следователь.
─ Но это же лучше, чем у Достоевского, ─ ответил Раскольников. ─ Мы пойдем другим путем!
Вскоре половина человечества назовет его самым человечным человеком.
***
─ Я не Раскольников, я князь Мышкин, ─ сказал следователю Раскольников.
─ А я знаю, старуха торговала сыром, ─ ответил следователь… Раскольникову ответ следователя не понравился и он раскулачил полРоссии, чтобы сыра хватило на всех. Потом пионеры теряли девственность при одном лишь взгляде на его фотографию, которая висела во всех школах.
***
─ Раскольников, вы убивец??! ─ с надеждой спросил Чичиков.
─ Мне ваши поганые капиталистические души не нужны! ─ воскликнул его разум возмущенный и даже лысина побагровела, как будто на ней раздавили клопа. ─ Фас! ─ крикнул он своим душам рабочих и крестьян.
А потом убогие материалисты это мистическое противостояние обозвали классовой борьбой.
***
─ Раскольников, вы зачем соблазнили Анку Каренину? ─ спросил следователь.
─ Вы романы перепутали, я старуху прибил, ─ ответил Раскольников.
─ Надежду Константиновну, что ли? ─ уточнил Парфирий.
─ А брачные узы мы тоже порвём во имя счастья миллионов!
***
─ Раскольников, вы почему убили старуху? ─ спросил следователь.
─ Я Чапаев, это Петька ее откоммуниздил, блин, ─ ответил Раскольников, стушевываясь в суггестивной конспирации и пошел писать в замаскированный под сортир шалаш знаменитые апрельские тезисы.
***
─ Раскольников, вы зачем собаками затравили ребеночка на глазах у матери? ─ спросил следователь.
─ Я не Раскольников, я профессор Преображенский, я не затравил, а наоборот, я сделал из него чудную собачку! Скажи “гав”! ─ скомандовал он под стол.
«Жить стало лучше, жить стало веселей!» ─ рыкнуло из под стола.
***
─ Раскольников, с какого бодуна вы отчикотиздили старуху? ─ спросил следователь.
─ Я не Чикатило, я Мересьев, старуха со мной залетела, ─ невозмутимо ответил Раскольников.
─ Вы не боитесь, что у вас будет сифилис мозга, ─ сделал лирическое отступление следователь.
─ Мне это не грозит. Сифилис к сифилису не пристаёт, ─ также лирично ответил ему наш самый человечный человек.
***
─ Раскольников, вы же могли жениться на старухе! ─ участливо воскликнул следователь.
─ А я и женился, ─ сказал Раскольников, ─ только у нее был не востренький носик, а картошкой.
***
─ Раскольников, вы зачем ущипнули старуху за жопу? ─ сдвинув брови спросил Порфирий.
─ У меня с этим были связаны большие планы: учиться, учится и учиться делать массаж, ─ ответил Раскольников и невинно пошевелил ушами.
─ Мелко плаваете, ─ скептично заметил Парфирий….
Вот тогда-то и родилась великая идея всех старух к делу мирового пролетариата приобщить.
***
─ Я её, так сказать… ─ с многозначительной хитрецой сказал Раскольников…
─ Вы её убили или “так сказать”? ─ со скрытой завистью переспросил следователь.
─ Я её так сказать… ─ уже слегка смущенно повторил Раскльников.
─ Вы ее убили или “так сказать”? ─ уже не скрывая своей зависти настойчиво повторил следователь.
─ Да я собственно ничего и не делал, ─ умиротворенно улыбаясь ответил Раскольников, ─ она сама заигралась в мой коммунизм до смерти…
***
─ Как долго вы топором кромсали старуху?
─ No, no, старуху закромсали лебедь, рак и щука, и все по разным мотивам.
─ А вы тогда тут причём?
─ А это они по моему сценарию: я баснописец Крылов!
─ Врёшь, это я, блин, Крылов, а ты мой ягнёночек. Хи… хи! И ням… ням!
─ Но если ты с меня сдерешь мой невинный овечий комуфляж, тебе конец, потому что под ним я страшный лысый сифилитик!
Диалектика жизни, так сказать, бе…
***
(с) Юрий Тубольцев

Белая лошадь Евпатия Коловрата

  • 25.06.2017 11:04

2017-05-22 07.54.16

/ Сказание о Евпатии Коловрате /

Некий вельможа рязанский по имени Евпатий Коловрат гостил в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем. Услышал он о нашествии злого хана Батыя. И выступил из Чернигова с малой дружиною да помчался быстро. Приехал в землю Рязанскую, увидел её опустевшую: города разорены, церкви сожжены, люди убиты. И вскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в сердце своем. Собрал небольшую дружину — тысячу семьсот человек, которых собрал вне города. Погнались они за ханом, едва нагнали его в земле Суздальской и напали на станы Батыевы. Начали сечь без милости так, что смешались полки татарские. Тут поймали татары из полка Евпатьева пять воинов, изнемогших от великих ран. И привели их к Батыю, хан их спрашивает: «Какой вы веры, с какой земли и зачем мне много зла творите?» Воины отвечали: «Веры мы христианской, служим великому князю Юрию Ингваревичу Рязанскому в полку Евпатия Коловрата.» Усмехнулся хан и послал своего шурина Хостоврула на Евпатия, а с ним сильные полки татарские. Обступили Евпатия татары, стремясь его взять живым. И съехались Хостоврул с Евпатием один на один. Евпатий был исполнен силою и рассек Хостоврула пополам до седла. И пошёл дальше сечь силу татарскую! Многих богатырей Батыевых побил: одних пополам рассекал, а других до седла разрубал. Испугались татары, видя, какой Евпатий крепкий исполин. И навели на него множество орудий для метания камней: били по нему из бесчисленных камнеметов. И убили его, а тело принесли к Батыю.

/ Поверье о белой лошади /

В рязанской губернии, на кладбищах старинных, расположенных вблизи болот, слышны бывают песни да свист. Выбегает белая лошадь, оббегает всё, прислушивается к земле, раскапывает её и жалобно плачет над покойниками. Ночью над могилками появляются огни и перебегают на болото. Горят они так, что видно каждую могилку, а как засверкают, то видно, что на дне болота лежит. Поселяне говорят, что здесь когда-то было побоище. Сражались русские князья с татарами, бились не на живот, а на смерть. Татары уж было начали одолевать князей, как откуда ни возьмись, выезжает на белом коне неведомый богатырь со своими сотнями. Бьет да колет татар, направо и налево, и добил их чуть ли ни всех. Тут подоспел окаянный Батый, убил он богатыря, а белого коня загнал в болото. С тех пор белый конь ищет своего хозяина, а воинские сотни поют, свистят — авось откликнется удалой богатырь.

/ Сама сказка /

Пела б я вам старинку,
да закончились песни у Иннки,
а посему
слушай былинку мою.

Ну так вот, по самой глухомани рязанской, по болотам топким да по кладбищам старинным бродит призрак белой лошади, а за нею следом войско сотенное тучей чёрною, ищут они хозяина своего — богатыря воеводушку Евпатия Коловрата, но всё не сыщут никак. Невдомёк им, душам умершим, знать правду суровую о том, что богатыри бессмертием обладают: павшие в бою богатыри переходят в мир сказочный и живут там вечно, гуляя по былинам, потехи мелкие перепрыгивая, а байки про меж ног пуская!
И бродила так белая лошадь с войском сотенным еще б целую тыщу лет, а то и вовсе две, да прознал Евпатий Коловрат, что воины его верные и кобыла белая Зорюшка по кладбищам шастают, в болотах-топях вязнут, его, воеводушку, кличут. И стал он искать способ на землю грешную ненадолго вернуться, с собой в сказку дружочков милых забрать.
Кинулся-бросился былинный, но никак из своего света белого выбраться не может! Бился, бился он с пространством тягучим, но всё зазря. А лошадь белая ржёт на болотах рязанских, копытом стучит, и его сотня смелая по кочкам пробирается, Евпатия кличет не докличется.
Стал думу думати богатырь: как в мир неласковый пробраться? Год думал, другой, третий. Заболела от дум у него голова, и решил он идти выспрашивать совета у сильных русских могучих богатырей. Выслушали богатыри горе Евпатьево, почесали свои бошки мудрые, развели руками аршинными, пожали плечами, теми что с косую сажень, и отправили Коловрата за помощью к Бабе Яге, а более не к кому!
Надел Коловрат свою кольчужку-рубашечку, взял булатен меч и отправился в чащу дикую к бабе Яге на велик поклон. Дремучий лес сказочный и расстояньица несусветные! Три года пробирался пеший богатырь к избушке на курьих ножках. Дошёл, наконец, поставил окаянную к себе передом, к лесу задом и стучится:

— Открывай, бабуся,
я к тебе несуся
со своей кручиной!

— Пишет сказку Инна! —
выглянула баба Яга из окошка. —
Знаю, знаю я твою беду,
увяз по самую бороду:
безлошадный по свету бродишь,
покоя себе не находишь!

— Так что же мне делать, бабка?
— А ты, касатик, в дом зайди, поешь, попей, там и верное средство найдётся.
Устал богатырь, проголодался, полез, кряхтя, в избушку. Заскрипела изба, застонала, просела до самой земли от тяжёлых доспехов богатырских, да и затаила на Евпатия обидушку чи злобушку.
А баба Ёжка уже привечает былинничка, наливает иван-чай и супец из мухоморчиков подносит. Но Евпатий неловок оказался, пролил супчик нечаянно на пол, достал из сумочки серую уточку перелётную и велит карге добычу ощипать да на углях поджарить.
Усмехнулась старая и сделала почти так, как велел Коловрат: ощипала серую уточку да щей с утятинкой наварила, немного мухоморчиков добавила на всякий случай. Наелись они оба, напились. Прикорнул Евпатий, а баба Яга достала большущую волшебную книгу и давай её читать, перелистывать:

«Адамовы дети.
В Смоленской губернии рассказывали, что Ева посоветовала Адаму, прежде чем идти к богу, спрятать часть детей в камышах, дабы тот не отобрал их в своё услужение. А как шел Адам обратно, так и думает: дай зайду, возьму своих детей из камышей! А их там уже и след простыл, сделались они тёмной силою: домовыми, лесовыми, водяными да русалками.»

Тут злыдня избушка стала раскачиваться, усыплять бабушку, но Ягуся не унималась, продолжала читать:

«Адамова голова — цветок.
Растет кустиками с локоток, цвет рудожелт, красен, как головка с ротком. Трава эта облегчает роды, укрепляет мельничные запруды, внушает храбрость, помогает в колдовстве. Расцветает к Иванову дню. Нужно положить его в церкви под престол, чтобы он пролежал там сорок дней, после чего цветок получает такую чудодейственную силу, что если держать его в руке, то будешь видеть дьявола, чертей, леших — всю нечистую силу. Тогда можно сорвать с лешего шапку, надеть на себя и станешь так же невидим, как он.»

Но избушка всё раскачивалась и раскачивалась. Баба Яга, наконец, устала читать, зевнула и сказала:
— Всё, баста! И эта травка сойдёт. Пущай сорвёт детинка цветок Адамовый, найдёт лешака, покрадёт его шапочку и исчезнет в мир иной на веки вечные!
Тут избушка на курьих ножках перестала раскачиваться, одобрительно крякнула и замерла. Ведьма растолкала богатыря, напела ему сладких песен про цветок Адамову голову, выпроводила вон со двора и завалилась дрыхнуть. Возрадовался Коловрат добрым советам бабы Яги и побежал быстрее ветра Адамову голову искать. Но Адамова голова — растеньице редкое. Бегал, рыскал он по тайге три года. Нет, не сыскал цветочка заветного. Уселся у ракитова куста, рыдает. Ай, пробегал мимо зайчишка: косой взгляд, большие уши. Увидал он слёзы горькие богатырские, сжалился над детиной, подкрался близко-близко и спрашивает:

— Пошто плачешь, воин ратный,
потерял свой меч булатный?

Удивился богатырь на смелость заячью, вытер слёзы горючие и отвечает зверёнышу малому:

— Не терял я меч булатный.
Путь проделав семикратный
не сыскал цветок волшебный,
маленький такой, заветный.
Нужен мне он позарез,
чтобы в мир иной я влез!

— Что за цветочек? — навострил уши зайчишка. — Я про любую сказочную траву много чего знаю!
Обрадовался Евпатий, рассказал про свою беду, да про Адамову голову и ещё много чего лишнего сболтнул. Аж ворон, дремавший на ветке, встрепенулся и заслушался.
— Знаю, знаю я такую травку! — воскликнул заяц. — Она неподалёку растёт, пойдём покажу.
Поднялся богатырь на резвы ноженьки, поскакал быстрёхонько вслед за заюшкой, и ворон за ними увязался — следить да вынюхивать. Нашел косой травку волшебную в овражке у ручья. Глядь, а та зелёная, токо-токо цветочки увяли. Эх, до Иванова дня ещё долго, почти год ожиданьица. Но серчать да жалобиться некогда, надобно место нежилое обживать, избу рубить да баню строить.
Вот так день за днём и потекли: справил Евпатий дом, поставил баньку. Живи да мойся, в лес на охоту ходи. Ну и повелось: заяц в доме прибирается, щи варит, капусту в огороде выращивает; человек в лес за добычей хаживает; а ворон на ветке сидит, зорко за братьями назваными приглядывает, к бабе Яге туда-сюда с докладом летает.
Ой и понравилась зайцу такая жизнь! Уютно, тепло в избе жить, и опять же, под охраной могучей. Вот и задумал косорылый неладное: пошёл как-то ночью к ручью и выкорчевал всю мураву волшебную, корешки погрыз, пожевал да по ветру раскидал.
Не сразу хватился богатырь Адамовой травки, а как хватился, так уж поздно было: стоит сыра земля у ручья, лопухом да борщевиком зарастает. Заревел богатырь на весь лес от злобушки лютой! Затрепыхалась на древе ветка с вороном, взмахнула птица чёрная крылами, закружилась над Евпатием да за собой в лес зовёт. Выругался детина богатырская и вслед за вороном отправился «на авось», а тот летит прямёхонько к хозяйке своей, к ведьме бабке Яге.
Зайчишка же трусливым сказался, сперва в хате спрятался, а потом и вовсе в тайгу сбежал. С тех пор так от людей и бегает: как завидит охотника перехожего, замрёт в испуге, а отмерев, текает прятаться в чащу!

* * *

Эх, не месяц на небе блином повис — окошко у бабы Яги светится, ждёт Евпатия в гости. Знает старая ведьма о проделках хиторомудрого зайца, да не по наслышке, а от ворона верного. Двери отворила, ухи из жаб наварила, пол метёт да песни поёт.
Злой, яки пёс, влез в её хату русский могучий богатырь. Опять просела избушка на курьих ножках до самой сырой земли, закрякала, заскрипела враждебно! Но хозяйка уже воркует, потчует гостя и утешает как может:

— Ты поешь, попей, Коловратий,
да поспи, отдохни на полатях.
Знает пташка моя дорожку
к волшебной траве. Поможет!

Не стал Коловрат душу самому себе травить, поел бабкиной ушицы из жаб да лягушек, испил чай зелёный валерьяновый, а после завалился на лавку и захрапел. Спал, однако, не долго. Избе надоело в землю проваленной стоять: ни побегать тебе, ни поплясать — лапы куриные поразмять! И давай она качаться да трястись быстро-быстро.
Вскочил богатырь с испугу, плюнул в угол, да и выбежал вон! Встрепенулся от сна и ворон на сосне, взмахнул крылами и полетел, зазывая за собой воина. Шли они долго, почти год. Евпатий на друга бывшего чертыхается и обещает на весь заячий род сезон охотничий объявить, чего ранее делать роду людскому никак не дозволялось. Ворон же поодаль летит, в друзья к богатырю не набивался, глазами хитрыми поблёскивает, добычу сам себе добывает.
В аккурат к Иванову дню подошли они к быстрой Ильмень-реке. Глядь, а вдоль бережка растёт Адамова голова, и той травы у речки видимо-невидимо, вся пошла цветом алым! Обрадовался Коловрат, благодарит птицу чёрную, кланяется, на колени припав, и цветы волшебные рвёт. Нарвал охапку и бегом в ближайшую церковь, пока не завяли.

А церква — колокола, колоколища,
вкруг неё стоят осиновы колища,
изнутри духовный льётся цвет!
Чёрну ворону туда и ходу нет.

Разминулись походнички в разные стороны: ворон к бабе Яге полетел доклад держать, а Евпатий прямиком в златую церковь! Крест кладёт по-писаному, поклон ведёт по учёному, входит в святилище к алтарю, прячет под престол Адамову голову, да и уходит на сорок дней выжидать обряда-таинства. Но образа святых на иконках хмурятся, как будто сказать чего хотят, но не могут. Замерла церковь на долгих сорок дней. Поп батюшка вернулся с обеда, ничего понять не может: свет духовный подевался куда-то, иконки сирые висят, мироточить перестали.
А Евпатий в деревеньку пожить да постоловаться отправился, вдовушек ласковых поцеловать. И время полетело быстро-быстро! Вот уже и пора за магическим цветком верстаться. Дождался Коловрат, когда церква опустеет, пробрался тихонечко к алтарю, вытащил из-под престола Адамову голову, засунул за пазуху и восвояси! Вздохнула церковь облегчённо, выпустила на мир божий свой духовный свет, который и по сей день тебе глаз слепит. Али не чуешь?

* * *

Теперь другая задача встала колом перед былинным богатырём: как лешака в лесу найти да шапку с него содрать? Ведь леший, говорят, невидим, на зов не откликается, а если и покажется кому, так токо деткам малым, бабам робким иль мужичкам трусоватым. А наша детина никаким боком в эти списки заветные не был вхож. Сел Евпатий на пенёк думку думати. Ворон тут как тут, грамотку скорописную от бабы Яги в клюве держит. Кинул он её в руки богатырю, тот развернул берестянку и давай читать:

«Ну и дурак же ты, Коловратий,
на тебе пахать и пахать бы!
Ну-ка, вытащи траву из-за пазухи
и узришь всю нечисть, что лазает
по лесам, полям и оврагам,
по пням да злющим корягам.»

Что ж, вынул Евпатий зачаровану Адамову голову из кармашечка нагрудного, повертел в руках, покрутил, и вдруг бел свет вокруг него помутился, посерел от нечисти всякой! Ой, не знал доселе богатырь, не ведал, что на миру столько злых духов живёт: летают, ползают и ходьмя ходят. Как же в этом месиве лешего то разглядишь?
Вздохнул ворон, кивнул вояжке, мол, за мной ступай, да и полетел лешего сыскивать. Поднялся с пня Евпатий и потелепался за ведьминой птицей. Бродили они среди зла поганого три дня и три ночи, забрели в бор далёкий, лес тувинский, в тот что стоит к монголкам передом, а к матушке Руси задом.
А как зашли они в лес тувинский, так сразу и развеялся от нечисти белый свет. Хотя свету белого богатырь так и не узрел: всё елки да ели — темно кругом от хвои.
— Ну вот, — вздохнул Евпатий, — пропала волшебная сила у Адамовой головы, токо выкинуть её и осталось, проку от муравушки никакого!
— Погодь добром раскидываться! — заговорил ворон человеческим голосом. — Чуешь, глаз дурной следит за тобой?
Нахмурился Коловрат, поверил птице, плечи расправил, достал булатен меч и закричал во весь голос:

— Выходи, колдун-ведун, битися!
А коль ты змеевич, то махатися!
Негоже прятаться, не по нашему
за кустом сидеть. Иду скашивать!

Задрожал от страха ракитов куст, и выходит оттуда голый, тщедушный старикашка с длинной бородой, серо-зелеными запутанными волосами, в которых торчат листья да ветки. Кожа у него серая, на лице ни бровей, ни ресниц, большие зеленые глаза светятся бесовским светом, а на голове старая широкополая шляпа. Это и был лешак.
Заметил леший, что богатырешка в руках сухоцвет Адамовый держит, а сам на шляпу его поглядывает. Разозлилась нежить, осерчала и вдруг стала расти: росла, росла и достала головой до верхушек самых высоких деревьев, захохотала и зовёт Евпатия битися да махатися. И пошёл на лешего Евпатий мечом булатным, но не тут то было: колет нечистого в ноги, а меч сквозь призрачное тело проскальзывает, так что толку от этих уколов — ничуть. Нет, не одолеть Коловрату духа лесного!
А ворон, полюбовавшись на сие зрелище часок-другой, спокойненько так подлетает к голове лешего и своим клювушком срывает заветную шапочку, да кидает её на голову воеводушке. Как оказалась шляпа лешего на голове богатыря, так нечистый дух уменьшаться пошёл, ростом стал ниже травы, ай и вовсе в ней затерялся. Ворон же каркнул ехидно да в обратку к бабке Ёжке направился.

* * *

Коловрат и вовсе исчез из сказки: попал он, наконец, в наш мир да в твоё время. Огляделся по сторонам, никаких особых перемен в лесу тувинском не приметил. Зато хлоп-хлоп себя по бокам, а те прозрачные стали: гуляют руки по телу, сквозь плоть проскакивают. Ой, не любо тако диво богатырю! Чи духом бесплотным наш вояка заделался?
Но делать нечего, поплёлся былинничек к болотам рязанским да к кладбищам старинным. Как дорогу чуял, сам не знал, но шёл правильно, путём-дорожкой прямоезжей, напролом сквозь дерева и горы высокия.
Худо-бедно, но наконец добрался бестелесный дух Евпатия к болотам рязанским, к тем кладбищам старинным аж на тридцать третий день. А в дороге ни есть, ни пить не хотел, всё твердил имя лошади своей да дружинушку любимую поминал.
Ну вот и болота те заповедныя да кладбища жуткие, брошенные. Кликал, кликал воеводушка дружину свою верную да кобылу Зорюшку, никто на его зов не откликается. Устал, лёг спать под крестиком могильным.
Наступила ночка тёмная. Зашуршали дерева, заколыхалась мурава, заморгал на небе месяц ясный, послышался гул, свист да топот копыт! Пробудился Коловрат, поднялся на ноженьки резвые, побежал в ту сторону, где шум гремит. Добежал, видит: лошадь белая скачет, а за ней сотня богатырская, и кличут они его, Евпатия. Закричал тут воевода зычным голосом:

— Гой еси, моя сотня семисотенка,
гой еси, моя Зорька родненька,
вы пойдите же ко мне обниматися,
верой, правдою служить да брататися!

Кинулись они, бросились в обьятъя дружеские, рыдали от счастья, друг на друга не нарадовались. А белая лошадь копытом бьёт, спину хозяину подставляет. Когда ж поутихли да поугомонились страсти на болоте рязанском, позвал Коловрат с собой в мир сказочный всю дружинушку верную. Прыгает он на кобылушку, велит войску смелому за ручки белые ухватитися, а сам одну руку положил на плечо воина первого, а другой рукой сорвал с себя шляпу широкополую. И…
Провалился Евпатий обратно в сказку. Встал, ощупал себя: жив, здоров, в теле плотном да в разуме добром. Огляделся кругом: нет нигде ни дружины его, ни лошади белой. Осерчал, надел шапку лешего на голову. И оказался вновь в реальном мире рядом со своей сотней верной да с кобылой боевой Зорюшкой. Хмыкнул от удивленьица богатырь и снова снял шапку волшебную. Опять воплотился у болота сказочного Коловратий несмышлёный, избушкой на курьих ножках заговорённый.
Десять раз шнырял туда-сюда могучий русский богатырь, а на одиннадцатый раз устал, да и в понятие вошёл, что перед ним стеною встал выбор велик: либо духом прозрачным остаться с любимой лошадью своей да с дружиной беспомощной, либо одному взад верстаться. Думал богатырь день, думал ночь, на одну чашу весов укладывал подвиги свои ратные, на другую — бродить по болотам, шлятися, бестолку удаль молодецкую хоронить-ховать.
И стало казаться богатырю, что лошадь белая на него пустыми глазами смотрит, и сотня семисотенная какая-то неживая, а бесчувственная, яки солдатики деревянные — как поставил, так и стоят, не шелохнутся. «Иль просто сильно хотят со мной уйти: стараются, строй держат?» — подумал.
— А-а-а! — вскричал от отчаянья Евпатий Коловрат и сдёрнул с себя шапку в последний раз. Да и ушёл в свой мир навсегда, туда, где монгол до сих пор покоя русским людям не даёт, туда, где баба Яга вредности честному путнику чинит, где леший на малых детушек страх наводит!
А что лошадь? Белая лошадь и поныне по рязанским заброшенным кладбищам гуляет, ищет хозяина своего, плачет. Иди-ка её поищи! А коль домой не вернёшься, значит, тебя сотня богатырская срубила, и лежать тебе на дне болота. Нам не сыскать!

А ты спи, Егорка,
ведь по свету долго-долго
сказке Иннкиной носиться!
Говоришь, тебе не спится?

Баба Яга на Луне и Илья Муромец

  • 25.02.2017 04:39

бабаяга

Патрон 1. Начало сказки

Я выхожу на сцену и начинаю оглашать сказку про бабу Ягу. А там сидят гусельники развесёлые, песни поют. Моё рачительность переключается на гусельников и на себя любимую. Я говорю:

— Ай ваша сестра, гусельники развесёлые,
слушайте сказы печальные,
сказы веские,
о томище как ни жена, ни невестка я,
а бедняжка и мухи садовой безлюдный (=малолюдный) забидела,
человека не убила, не обидела,
тихо, бестревожно жила, никого не трогала,
ходила лишь огородами,
ни с кем ни во веки веков не ругалась,
в руки врагам не давалась,
имя своё безвыгодный позорила
и соседей не бранила, не корила.

Но вследствие этого-то муж меня бросил,
а любовник характер не сносил,
убежала ото меня даже собака,
и с царём не нуждалась я в драке,
симпатия сам со мною подрался,
как залез, так и далеко не сдался.

Вот сижу брюхатая, маюсь,
жду царевича и улыбаюсь.
А ваша милость, гусельники, мимо ходите!
Проклятая я, аль не видите?

Гусельники плюют сверху пол и уходят, освобождая сцену. Я, оставшись наедине со зрителями, вещую:
— Небывальщина сказке рознь, а эта берёт начало
из другой «Как богатыри сверху Москву ходили», читай её сначала.

Глава 2. Тетенька Яга на Луне встречает старых своих приятелей

Что закинул Илья Муромец бабу Ягу на Луну,
где-то она там и лежит ни гу-гу.
Ан в помине (заводе) нет, зашевелилась,
собрала косточки, разговорилась
матершиной да проклятиями
в сторону богатырей и Настасии.

Так как бы бабушка ни плевалась,
над ней эфир само насмехалось:
одиноко вокруг и пусто,
ни волчьей ягоды, ни капусты,
ни избушки в курьих ножках.

Села бабка: «Хочу морошки!»
Но ни морошки, ни лебеды,
ни ягеля, ни куриной тебе слепоты.

Как видим бабе Яге тоскливо,
окинула взглядом блудливым
она междупутье Луны:
«Пить охота!» Но до воды
надо грясти куда-то.

Шмыгнула носом крючковатым,
проглотила водорода
и попёрлась пехотой
значительно злые глаза глядели:
океаны лунные, мели
и неглубокие кратеры.
Словно же они там прятали?

А скрывали они Хлыща,
разбойничка Кыша и Малыша
ростом с гору:
тетуня сидят, едят помидоры
да в картишки играют.

Бабка в шоке, возлюбленная шныряет
к старым своим дружкам:
— Здрасьте, родимые, вам!

Разбойники: — Годик который
на нашем дворе, бабуся?
— Тебя каким ветром, Ягуся?

— Меня семо забросил Илья.
А год какой? Не помню сама.
Вас должны же быть в аду.
Где мы? Никак без- пойму!

— Гы-гы-гы! — ржут детины. —
Мы мертвы, да мы с тобой духи! — и вынули
большую книгу амбарну,
открыли. — Вот печечка, байна
и домик на курьих ножках,
а это Микулы сошка.
Си, так, а где ты, Ягуся?
Вот, лежишь кверху пузом
нате той стороне Луны. Чи сдохла?

— Да нет, стою, никак не усохла.

— Ты дух! — ржут детины. —
Лови помидор! — Кыш кинул
овощем в бабку Ёжку.

Застрял помидорчик: немножко
повисел в её тонком теле,
на пыль опустился и двинул
в середку планетки куда-то.

У бабушки ножки ватны
сразу стали. Грымза
слюну проглотила: — Сухо!

Села в кратер прямо
и провалилась, вроде (бы) в яму:
пролетела насквозь Луну,
вернулась к телу своему.

Посмотрела бери себя:
вся распластана она.
И заплакала горько-прегорько.

Така у тебя в данный момент долька!
Летай и не думай плохо.
Охай, ведьма, безвыгодный охай,
а кончилось твоё время —
размозжил богатырь тебе черепица!

Глава 3. Баба Яга и приятели просят Духа степного о новых телах

А миг было такое:
прошлое встало стеною,
а будущее не пришло;
а как же зло, говорят, умерло
и не воскреснет боле.

Нынче летает получи воле
Дух степной и голодный,
ищет уродство в природе.
Для корявое деревце смотрит,
порядки свои наводит:
пригнёт кроме больше к земле
это дерево, а по весне,
в три погибели скрутит,
в хлыст душу гнилую запустит,
и воскресит злой каликой перехожей,
та маловыгодный кланяется прохожим,
лишь в спины кидает проклятия.
Думаю, ваша сестра таких знаете.

А баба Яга, на беду,
знала о Духе степном. В дуду
старушечка тяжело подула
(и откуда она её она вынула?)
да Ретивое степной громко позвала:
— Всемогущий, мне тело надо!

Параклет прилетел и вынул
волшебную книгу: «Вымя
есть для тебя коровье,
вестись тебе, ведьма, тёлкой!»

— С тёлки немного толку,
найди предпочтительнее бабу Ольгу,
да чтоб девкой была брюхата.
Мои дух в её плод и впечатай!

Возмутились разбойнички дюже,
заголосили слаженно:
— Ах, ты старая, хитрая бабка,
мы тоже хотим в дитятки,
в малышей-крепышей побойчее,
найди нам, Банник, матерь скорее!

Вздохнул Дух, на Землю спустился,
облетел её три раза. Прибился
к самой убогой хате:
через некоторое время три брата родных и матерь
брюхатая, вроде, девкой;
родитель в могиле, и древко
из старого мужнего платья
развевается. «Эх, сдернуть бы!» —
шепнул Дух степной и обратно.

Схватил разбойничков в охапку
и летит, их крошечку ли не душит —
к хатке земной спешит.
Подлетел к пирушка хате и выдохнул:
мёртвых разбойников выпустил
в головы сирым младенцам.

Ой ли? держись, мать, теперь не деться
тебе никуда ото зла!
В дом твой пришла беда.

Глава 4. Василька Буслаев увозит дурных деток в лес

Ой беда, несчастье, беда!
Летит, свистит сковорода:
сынки в вышибалу играют,
со всей дури что вдарят
по соседским мальчишкам!
Дух с них и вышел.

И пошла дурная признание
от края деревни до края:
«Во дворе у Ольги
три чертёнка и Лёлька
рюмка, но злая:
то кричит, то ругает
страшным голосом матухна.»
Народ пошёл знахаря звать.

Вот знахарь Егор
к вдове припёр
травы ещё бы лампадку
в её хромую хатку.
Подул, пошептал,
злых духов, словно бы, изгнал
и удалился далеко,
аж в соседнее село,
идеже и сгинул.
Никто его боле не видел.

А Кыш, Пустышка, Малыш подрастали,
имена свои взад верстали.
Даже «бабушка Яга»
говорила, что такое? она
не девка Лёлька,
а бабка Ёжка и только!

Их матуля Ольга
терпела это недолго:
собрала котомку да чтоб духу твоего здесь не было со двора,
добралась до монастыря
и постриглась в монахини.

А (дитя её мордяхами
дел в деревне наделали:
убивали, грабили. Хотя уделал их
Василий Буслаев с дружиной:
проезжал, было, мимо дьявол,
да кликнули мужики воеводушку на подмогу.

И помог тогда! Гадёнышей кинул в подводу
да в тайгу непролазну увёз,
после этого и бросил их. Лес
закряхтел, зашумел, застонал,
когда атлет уезжал.

Но Василий всё же уехал —
куча подвигов впереди! Брехал
народность о коих исправно:
«Экий Буслаев славный!»

Глава 5. Неравноценный. Ant. равный бой мужиков с разбойниками

А разбойникам пришлось в лесу обосноваться.
Избу разбираться — это не драться!
Но у бабки помощников куча,
Вотан другого могуче!

Избу срубили. Баньку поставили,
грибников в ней уваривали
верно редких калик перехожих.
Разбоями тешились тоже.

Пошла туточки дурная слава
от края земли до края
о Кыше, Хлыще, Малыше
пусть будет так злющей бабе Яге.

До жути народ их боялся,
в тайгу подобный не совался,
хоть и ягода нужна, и пушнина,
да друг — возводить домины.
Род людской совсем загибается.

Мужик плачет: — Доколе робеть
мы будем, как холопы?
Надо леших прихлопнуть!

Кончено так решено,
в лес пойдёт одно звено,
а второе послужит прикрытием:
— Кубарка, вилы тащите!

И пошли мужики рядами,
в руках топоры и знамя
из старой отцовской рубахи.
Вот ходи, размахивай —
возле на адовых деток!

Услышали хруст веток
Кыш, Хлыш, Малец да баба Яга,
берут с поленницы дрова
и идут в крестьян в наступление.

/ Всё, закончилось стихотворение.
Ан нет, пошутила. /

Битва шёл с невиданной силой!
Матерились с утра до утра:
полки мужичья на демонов шла.

Но всё хорошо кончается
едва только у тех, кто шатается
по боям да пирищам княжьим.

— Мало-: неграмотный, это усё не у наших!

А нашу мужичью силу
адски быстро свалила
та мала разбойничья рать.
Пахать бы мужам и работать до седьмого пота!
Ан нет, по кустам валяются.

«Чи живы», чи мертвы»?» — разбирается
с ними кобыла Яга.
Печь в красен жар вошла!

Ну вот,
вторично беден сельский род.
Где брать подмогу
на неугодных богу?

Корифей 6. Крестьяне просят Василия Буслаева спасти мир

Пригорюнились сельчане, обиделись,
трёх прихвостней возненавидели,
а также злыдню Ягусю.

Лишних) вспомнила знахарка Дуся
о русских могучих богатырях:
— Васятка Буслаев получи и распишись днях
опять с дружиной проскакивал,
мечом булатным размахивал,
бахвалился: на гумне — ни снопа ему равных!
Гутарил, что подвигов славных
у него, ой, завались,
всё проверено.

Спохватился народ,
в Новгород прёт —
кланяться, челобитничать,
Василя Буслая в помощь звать.

А тот в Новгороде сидит, бражничает,
медами сладкими стольничает,
пусть будет так купцам с похмелья морды бьёт.
Молва ходит: «Чёрт Буслая мало-: неграмотный берёт!»

Народ не чёрт
и в «чёт-нечет»
играть безграмотный умеет,
с лишь сохою легонько огреет.

Но тут деятельность тонкое,
в ноги кинулись, звонкими
голосами зовут-взывают,
к совести Буслая призывают:
— Твоя милость поди, богатырь, да во буйный лес,
там старушка Злюка, её надо известь!

А Василь ни мят, ни клят;
попыхтел, побурчал, оторвал специфичный взгляд
от мёда сладкого, пива пенного,
поднялся и сказал: — Полно пленная
ваша ведьма Яга да её друзья,
возвышенный я не я, иль хата не моя!

— Ну уж хаты твоей незапамятных) времён след простыл, —
народ откланялся, отошёл, остыл.

Глава 7. Василёк Буслаев во второй раз пытается спасти мир ото зла

Собрался Вася, поскакал в тёмный лес;
знал отвали, сам братву туда завёз.
Нашёл избу на курьих ножках,
слез с коня, договорились в сапожках.

Распахнул дверь дубовую и заходит.
Глядь, а по горнице лебёдушкою ходит
валькирия краса: длинны, чёрны волоса;
песни поёт заморские,
пословицы сыпет хлёсткие
(само собой) разумеется брагу пьяную варит,
сама пьёт и крепость её хвалит.

Так про Буслаева слава дурная
не зря ходит, брага хмельная
жутко на глаз ложится
Воеводушка пьёт, дивится
какой сфера вокруг стал красивый:
солнце, поле, кобылы сивы
скачут, скачут и скачут,
какую-так тайну прячут.

И пошёл за ними Василий,
зовёт кобыл. Небом синим
его с головой накрывает.
Упал мифический. В сарае
заперла его бабка.

И к дружине выходит, сладко
зовёт тутти войско обедать,
мол, надо бы ей поведать
некую страшную тайну:
— Входите, соколики, знаю
одно верное оружие
как получить наследство
из Московской де казны.
В будка идите, там волшебные сумы.
В них желаньице шепните
и казну «за так» получайте!

Ох, ты глянь на эти рожи,
совесть их ни в малейшей степени не гложет:
молодцев чи хлопцев бравых
кучеря-кучеря-кучерявых.

Заходят они в избушку,
кланяются старушке
и в большущие сумы
суют длинные носы.

Старуха сумочки связала,
села сверху и сказала:
— Кто на чужое позарится,
ото того природа избавится!

И печь топить приказывает
Малышу, Кышу. Обязывает
Хлыща волочить воинов к баньке:
— Закатаем их на зиму в банки!

Голова 8. Илья Муромец снова закидывает бабу Ягу для Луну

Но сказка была б не сказкой,
если б нечистый дух в ней не лазил.
Говорит он Яге: «Погоди,
безлюдный (=малолюдный) уваривай хлопцев, беги
бабуся скорее отсюда,
Илья Муромец едет доколь.»

— Покуда — это куда?

«Едет Илья сюда,
шеломом своим потряхивает,
копьём булатным размахивает,
говорит, кое-что закинет ведьму
на Луну иль отдаст медведям
сверху жуткое поругание:
на съедение и обгладание!»

Испугалась старушка:
— Илюшенька едет, неужто?

А то как же, да, богатырь наш ехал,
за версту его слышно, брехал:
— Вотан я на свете воин,
(кто же с этим поспорит?)
Вотан я храбрец на свете!
Эге-гей, могучий ветер,
разнеси эту благовещение по свету,
лучше Илюшеньки нету
богатыря на вотчинах русских!

Ветру прелюдий) стало грустно:
«Не на пиру ты, Илья,
в лесу бахвалишься безрезультатно.
Ну кому это надо: лисам
или полёвкам мышам?
А товарищи твои в беде.
Поспешай-ка к бабе Яге,
та хочет сварить былинных:
Василя Буслая с дружиной;
закрыла симпатия их в амбаре,
скоро в печурку потянет.»

Натянул поводья Иляха:
— Да я, де, буду не я,
ежели не подсоблю;
скачи, Савраска, друже спасу!

И калёной стрелой помчался!
А кто б на пути ни встречался,
сёк, рубил хотя (бы) не глядя.
Сколько ж калик прохожих погадил!

Прискакал свой воин к избушке:
ни разбойников там, ни старушки,
не более баня красна кипятится.
Илья туда! Там свариться
успели бы храбрецы,
а Муромец опрокинул котлы
и вытащил еле живых.

Каждому дал лещадь дых:
— Не слушай нечисту силу,
не ведись бери слова красивы,
эх, бесстыжие ваши рожи,
а ну вставайте бери ножки!

Но дружинушка пала,
сопела, не вставала.
Оставил Илюша их туточки, а
сам поскакал покуда.
И пока нечисть искал,
забыл, до тех пор покуда скакал?

Надышался он зелья,
что в бане варилось. С похмелья
слез с коня атлет и в поле —
ловить бабочек. Вскоре
голос услышал с неба:
«Илья, Вотан ты на свете
такой распрекрасный воин;
жаль, получай голову болен!» —
и смех покатился протяжный.

С Муромца пот сошёл хоть выжми.
Сивка верная друга боднула,
в бока его больно лягнула
и говорит: «Хозяин,
ну-кась отсюда слиняем,
мы ведь ведьму искали;
знаю идеже она, поскакали!»

Очнулся Муромец Илья,
вскочил на сивого коня
и вслед за бабкой вдогонку!
Лишь стучали звонко
у бегущей лошади хлебогрызка —
богатырь натянул подпругу.

Ох, и долго они рыскали,
хотя всё-таки выискали
лежанку бабы Яги.
Вот Колдунья, а с ней хмыри
суп из мухоморов суп варят,
самочки едят, похлёбку хвалят.

Ой да, старый казак Илюха Муромец,
ты приехал в тёмный бор, конечно, с Мурома;
истинно и подвигов у тебя тьма-тьмущая!
Но гляди, сидит Ягуща в подземное царство не спущена.

Достаёт богатырь палицу могучую,
и идёт ей бичевать да ноги скручивать
у разбойничков окаянных,
у брательничков самозваных.
Словно скрутил их всех, так размахнулся,
закинул на Луну, отнюдь не промахнулся,
и бабу Ягу туда же.

— Отродясь я не видал рож плоше! —
плюнул Муромец в костёр, суп вылил
и волшебное зеркальце вынул,
посмотрел возьми поверхность Луны:
там летают четыре души,
призывают кого-так, вроде,
но этот кто-то к ним не приходит.
Отнюдь не приходит он и не надо.

Век за веком уходит куда-нибудь-то.
О Яге больше слухи не ходят.
Лишь вдоль улицам калики бродят
и нечисть всякую поминают,
да о томик, как Буслаев скакает
и народ зачем-то всё топчет,
а Илюша Муромец ропщет
и спасает мiровая тридцать три раза,
потому как он боится сглаза
ведьмы бабы Яги.

/ И твоя милость себя береги,
не ходи в болота далёко,
говорят, засим не только осока… /

Глава 9. Конец сказки

Да тут наша сказка кончается. На сцену возвращаются гусельники развесёлые и начинают сказы сказывать с песнями безусловно прибаутками. Моё внимание снова переключается на себя любимую и получай гусельников развесёлых:

— Ай вы, гусельники развесёлые,
пошто рослый рассказ держите,
зачем народу честному душу травите,
о нежели сказы сказываете,
на какую тему песни поёте?

«Да без- стой ты тут, девица красная,
отвратными помадами напомаженная,
белилами веснушки прикрывшая,
вопросы глупые задающая,
сказы сказывать мешаешь!»

— По образу же я вам сказы сказывать мешаю,
когда вы ни фр о других не обронили,
а всё обо мне да об мне.
Да, я девушка хорошая:
и дома прибраться, и по воду поссать,
а ещё и вышивать умею гладью, и крестом.
А хотите, я вам спляшу?

«Ой глава, наша голова,
и зачем же баба бабу родила?
Фактически покою нет от их языка
со свету сживающего!»

Обиделась я, красна щелка,
развернулась и ушла.
Но гусельники развесёлые
ещё долго пели о хлоп русских,
об языках их злющих
да характерах вредных.
А об нежели им ещё петь, мужикам то старым?

Сказки о нежити всякой

  • 26.01.2017 09:48

4266

Силаша Сильная и планета обетованная

Раздавить меня, увы, не получится.
Долгонько Ворон на земле будет мучиться,
забирая сердца и души.
Твоя милость былину новую слушай.

Жила-была Сила Сильная, лесной мощная да неприкаянная. И некуда было этой Силе пропасть без вести. Бродила она несчастная по полям, по долам, точно по горам, красным солнышком опалённым. Но вот прилепилась Силка Сильная к богатырю киевскому великому, прилепилась, не отстаёт и идти позади не собирается.
И богатырь встал, расправил плечи и пошёл размельчать, сечь: «Мой топор — твоя голова с плеч!»
Срубил спирт, значит, одну силу чёрную, вторую, Мамаев покосил ой полно! Но Мамаи имели свойство заканчиваться, и тогда руки прежде князей русских стали чесаться, до бояр, да вплоть до купцов. А также до девок красных: оных он мало-: неграмотный сёк, а «топтал», яки петух. За что богатыря и побили, ага крепко так побили. Так побили, что воин умом и тронулся. Видишь и ходил он до конца дней своих по дворам — курей стрелял алло от дубинушек мужицких уворачивался.
Посмотрела на всё сие дело Сила Сильная, плюнула и вылетела из богатыря киевского, алло побрела себе новое пристанище искать. И нашла таки! Понравилась ей поляница удалая, похожая получи мать Русь. Погрузилась Сила Сильная в поляницу с головой и осталась в ней пребывать. А долго ли проживёт? Время покажет.
И вот оторвала пляница удалая с печи индивидуальный зад богатырский, вздохнула воздух лёгкими недюжинными и в путь отправилась: одному мужику бровь посекла, второму… А то как же и призадумалась: «Что же это я, всех мужиков без бровей оставлю?» — ей и самой каста затея не нравилась.
Думала она, думала и придумала баб минуя бровей оставлять: «А пущай уродками по земле ходят, никому маловыгодный достанутся!» — и отправилась бабам брови рубить.
Ой и как но плохо потом вышло всё! Бабы в силки поляницу заманили, верёвками скрутили и отдавать концы оставили. А также слух по земле пустили: «Подвиги поляниц ни в былины, ни в сказки неважный (=маловажный) слагать!»
И не слагали ведь, послушный у нас народ. А в дальнейшем и последние поляницы сгинули от тоски нечеловеческой. Одни богатыри остались, истинно и те, все сплошь дурные да киевские.
Так во, не дура наша Сила Сильная оказалась, не отважилась возлюбленная сидеть в полянице помирающей, а вышла из девицы и дальше в манера пустилась — следующую жертву себе приглядывать. Долго летала неужели нет — не знаем. Но встретился ей на пути зайчонок. Одолела Сила Сильная косого: влезла ему в дых и сидит, неважный (=маловажный) шевелится.
И тут заяц стал расти. Рос, рос и дорос симпатия до неба синего. И поскакал! Одной ногой накрыл славен море Москву, другой — стольный Киев-град. Ну и всё. Клио планеты как бы на этом и закончилась.
Повздыхала матухна Сыра Земля без людей, повздыхала да и зацвела буйным цветом: деревами проросла и травами, кустами а то как же хлебами, мышами и крысами, животиной пышной да гадами ползучими!
А зайцу так на одном месте не стоится, он прыг-прыгание, прыг-скок — и запрыгал, и побежал! Передавил богатырский зайчище по сию пору дерева и травы, кусты да хлеба, мышей и крыс, животину пышную (само собой) разумеется гадов ползучих. И заплакала мать Сыра Земля, затряслась все вулканами да разломами. И прокляла она Силу Сильную нате веки-вечные!
С тех пор каменных не видали автор ни богатырей киевских, ни поляниц удалых, ни зайцев-великанов. Истинно и сама мать Сыра Земля крепко спит, не просыпается. Все Зло Лихое по свету носится — народ топчет согласен зверьё стреляет. А люд больной плачет, не знает кого нате подмогу звать: богатырей киевских или гусельников развесёлых? Ай и в таком случае, и другое с каждым днём всё смешнее!

Закрывай Егорка глазки и спи справно-крепко,
а не то Сила Сильная придёт,
в твой смелость войдёт,
и ты весь мир погубишь в который раз. Баю-бай.

Ильюха Муромец и Бабай

Баю-бай, засыпай,
баю-бай, придёт Бабай
и нашему Ильюшеньке
откусит радары, ушеньки.

Пела родная бабушка маленькому сиротинке Илье Муромцу подлунный мир Ивановичу такую колыбельную песню и ведь свято верила, сколько не от большого ума лопочет, а просто лопочет себя и лопочет.
«Да какая разница? — думала она. — Лишь бы спал!»
И Ильюшенька спал. Спал нитки) первый год своей жизни. А на другой год, эпизодически начал мал-помалу слова понимать, спать то и перестал. В обрез того, спать перестал, так ещё и с печи боялся облупиться. Сидит на печи, трясётся от страха. А бабуля до сего времени поёт и поёт, поёт и поёт, поёт и поёт.
Потянулись мелким на своих на двоих года. Бабка живучая оказалась, тридцать лет от рождения внука прожила. А не хуже кого безумную схоронили, так Илья в себя приходить начал. Все прошло ещё три годочка, и паренёк слез с печи наконец-ведь! Потом ещё лет десять он ноженьки свои застоялые расхаживал, учился приблять шагу по-людски. А когда осилил науку эту, тогда быстро и плечи могучие нарастил да силу молодецкую нагулял. И поклялся Ильюха найти Бабая, врага своего, чтоб убить злодея без возврата, намертво и навечно!
Пришёл Илья Муромец к кузнецу и велел тому сформировать девяностопудовый меч, десятипудовый ножичек-кинжалище, да булаву с палицей, каждую по части триста пудов. Собрал богатырь с собой в путь-дороженьку пошамать, поесть, постоловаться пятьсот курёнков жареных, пятьсот свинёнков копчёненьких, ржаного хлебца мешков… Ой, до черта! Всё село обобрал то ли из мести, а ведь ли играючи. И в поход отправился.
Шёл Илья, шёл, а в голове у него Бабай сидел картиной жуткой: мощный воин, который ножками на земле стоит, а шеломом могучим в чёткий месяц упирается. Но где искать такого, как называть, призвать? Не знал Ильюшенька. Ай да и боялся спирт Бабая по привычке. Как подумает о нём, так задрожит неглубоко-мелко и холодным потом с головы до ног обливается. Так как до лужицы дойдёт, посмотрит на своё воспроизведение и успокаивается: сам могуч, как скала! И дальше идёт, средства к существованию жуёт, поросями закусывает. Бабая кличет, тот не отзывается.
Дошёл батыр до гор Урала, обошёл их вокруг, на самую большую вершину взобрался, оглядел родительница Землю всю вокруг, расстроился — нет нигде воина великана. Сел, всплакнул с досадушки и дальше побрёл. Забрёл Илья в тайгу глубокую, в самую глухую глухомань. Наткнулся возьми деревеньку сибирскую, богом забытую, царскими указами нетронутую. А сообразно деревне бегают ребятишки без порток, веселятся, в скалки играют, забавляются. Иля, по старой памяти, глядь на их ушки. Вишь ты, а ухи то у ребятеек надкусаны! Склонился добрый умница, тридцать три года на печи пролежавший, над хлопчиками и спрашивает:
— Кто такой это вам ухи понадкусывал?
Дети бегать, прыгать перестали, уставились в былинного, могучего, русского богатыря и хором отвечают:
— Бабай!
Собачий холод по коже пробежал у Муромца свет Ивановича. Но дьявол всё-таки взял себя в «руки», присел на травку и ну детей пытать-выспрашивать:
— Шо за Бабай, где живёт-поживает, ровно выглядит и где его шукать?
— Да вот он, Бабай, с нами играет!
Расступились (дитя, и увидел Илья маленького, лохматого духа, нежить драчливую. Прыгает русалка, скачет, сам себя по имени и отчеству величает: «Бабай Бабаевич Бабаев игратися желает, забавлятися! Бабай Бабаевич Бабаев игратися желает, забавлятися!»
И безлюдный (=малолюдный) думая, не задумываясь, по инерции, ненароком, а то ли ото своих детских страхов, прихлопнул богатырь духа лохматого одной ладошкой. Мокрого места ото Бабая не осталось! Охнули дети, погрустили чуток и побежали в скалки фальшивить. А могучий, русский, сильный богатырь сел на траву-мураву и расплакался, наподобие ребёнок, от обидушки-злобушки на себя самого любимого. Посидел, поплакал отлично от стыда большущего, от позорища великого в родную деревню с походом ни ногой! Приблудился он в конце концов к богатырям киевским, поселился сверху заставушке богатырской и ещё кучу подвигов совершил!
А в деревеньке пирушка сибирской вскоре новые дитятки народились, подросли и с целёхонькими-прецелёхонькими ушками побежали в прятушки, прыгалки играть. Старики на их уши дивились, в качестве кого на диво дивное, да свои надкусанные теребили. А засим и к такому раскладу привыкли.
Ведь всему человек привыкает: и к хорошему, и к плохому, к одному ни за что не привыкнет — нет больше царской власти на земле, и в заводе нет! А мужик-дурак всё ходит, зовёт царя. Тот невыгодный возвращается.

Нет больше Бабая, Егорка,
спи и не думай ни о нежели,
есть кому за тебя думу думати:
не твоей рукой указы писаны будут.
Баю-бай, глазки неустрашимо закрывай.

Ильмень-река и поляница удалая

Жила-была поляница удалая. Шлялась, металась возлюбленная всё по войнам, да по битвам и поединочкам с могучими, сильными, русскими богатырями. А к трындычиха годочкам своим притомилась от походов великих, от боёв тяжких. Села у Ильмень-озеро-реки, пригорюнилась, плачет:
— Гой еси, река Ильмень прекрасная! Ой устала я держаться на известном расст, шлятися с палицей тяжёлой по горам, по долам, числом лесам дремучим. Надоело мне, деве красной, с Ильёй Муромцем битися, махатися. Болит глава моя от татарина, а от мангола ноет сердечушко. Нунь отваляться мне приспичило. Не видала я, поляница, ни разу полина чистого, не нюхала я травушки-муравушки, не плела веночков деревенских, безлюдный (=малолюдный) пела песен задушевных. Подскажи мне, речка буйная, дорожку прямоезжую к полю чистому, мураве колючей, ромашкам белыям!
Зашипела, забурлила голубой нил шумная, всколыхнулась у берегов своих, отвечает: «Гой еси, поляница озорная, я бы радость тебе помочь, да нечем. Обернись, оглянись назад: твоя милость спиной своей могучею как раз сидишь к полю чистому, зелёна травушка позади тебя, а впереди я, Ильмень-река. Иди скорей ко ми, в первой черёд омойся уж!»
Оглянулась поляница удалая тама, где только что лес рос, а там поле чистое, шелковистое разлеглось ото края неба до края. Обрадовалась дева-воин, разделась догола, кинулась в воду — захотела перед отдыхом искупаться. Выкупалась возлюбленная в речке чистой и вышла на берег краше прежнего, помоложе молодых молодиц: щёчки розовые, губки красные, волосы русые нате солнце блестят, веночек просят.
Не стала девушка выфрантиться доспехи тяжёлые, а в рубахе нижней так и пошла по полю. Маруха под ногами колосится, цветочки сами в руки просятся. Сорвала возлюбленная ромашку белую, та ойкнула. Девица на это исключительно хихикнула да сорвала ещё ромашечку, и эта ойкнула. Захохотала поляница и идем(те) рвать цветок за цветком! Песни народные поёт, венец плетёт, на солнышке красном греется, на стоны цветочные внимания отнюдь не обращает.
А дело то было серьёзное: не сами цветики ойкали, а полевые благовония анчутки-ромашники сокрушались. Потревожила их баба-великанша, сорвала домики ласковые, оставила крошечных духов безо крова. Разозлились анчутки, собрались в кружок, шушукаются. А пошушукавшись, прыгнули получи и распишись венок, заплясали, закружились на нём и стали какое-ведь жуткое заклинание выкрикивать.
Не видит их дева красная, одевает веночек на голову и вдруг начинает стареть. Постарела она в Водан миг. Руки свои сморщенные разглядывает, не поймёт ни аза! Лицо дряблое потрогала и горько-прегорько заплакала. Пошла к реке прохладной — отклик своё рассматривать. А как увидела себя в воде, испугалась: в сто лет она теперь выглядит, а то и старше! Осерчала поляница в реку:
— Это ты виновата, что я нынче старуха. За спиной меня лес стоял, а ты поле зачарованное наворотила. Убирай оккультизм лютое с тела моего, а не то порублю мечом своим могучим твои воды быстрые получи и распишись кусочечки мелкие!
Расплескала Ильмень-река берега свои, усмехнулась: «Ты булат то булатен смогёшь поднять, али как? Да приставки не- я тому виной, что ты анчуток полевых растревожила, их домики цветочные оборвала, разворотила. Литоринх не знаю, как и помочь тебе… А попробуй опять раз во мне искупаться, авось и помолодеешь!»
— Есть до этого времени одно верное средство, — сказала внезапно помудревшая поляница. — Убери сие поле зачарованное, верни лес густой на место старое. Не бывать на белом свете радости от того, как приворотами сделано!
«И давно ты это поняла?» — хихикнула речонка, дунула, вспенилась, и поле исчезло.
А как исчезло зачарованное пахота вместе с анчутками да ромашками белыми, так и поляница наша юнеть начала. Молодела, молодела и перестала молодеть, к годам шестидесяти приблизившись. Приуныла супр, в свои сорок молодых годочков вернуться хочет.
«Да айда уж, омойся в моих водах чистых, тобой, как н`азло, не порубленных!» — зовёт река.
Делать нечего, потютюхала поляница к воде, искупалась. А якобы на бережок вышла, ещё тридцать лет скинула. Стала в дочери годится, чем была, да и в росте прибавила. Надела она кольчуга тяжёлые, поклонилась Ильмень-реке и пошла, побрела путями долгими, выискивать поля, луга не паханные, ворожбой не тронутые. Таким (образом до сих пор по тайге и шляется, славу свою верно удаль хоронит. Чисто полюшко выглядывает — не найдет коврижки!

А ты спи, Егорка и о несбыточном не мечтай.
Космосы сии всякие далеко, а дом отеческий рядом;
Но как проснёшься, что ль-ка крышу поправь. Баю, бай.

Проклятие птицы Стрефил

Вы простите меня, люди добрые,
но сила чёрная сообразно миру мается,
сердцами греется, сказками тешится;
не чуя доблести, ведёт в побоища народы целые,
ай, в одну сторону правда поминальную.

Поскакал как-то раз богатырь Алешенька вар Попович погулять, косточки молодецкие размять, серых уточек перестрелять, стрелу калёную потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, блистает своим отсутствием нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился бедовая голова, стал целиться во всё подряд: дерево, так в плаха; куст, так в куст. И попал он случайно в невиданную деву-птицу Стрефил: сама обликом птичьим, а голова девичья.
Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла убийцу своего лютого самыми страшными проклятиями, какие (у)потреблять на свете, да выпустила дух. Пошатнулся богатырь, помутнело его очес светлое, покосился рот свеж — пошёл на сторону: окривел добродетельный молодец, подурнел, пострашнел. Ясен лик свой трогает, никак не поймёт ничего, в горьком грехе раскаивается.
Ну, горевать неважный (=маловажный) воевать, а дело без рук не делается. Выкопал Алешенька могилку свежую, схоронил деву-птицу несчастную, земелькой клейстокарпий присыпал да к дому передом, а к лесу задом поплёлся.
(как) будто пришёл домой, то понял, что онемел: ни отметить, ни написать, да и грамоте он с роду обучен безлюдный (=малолюдный) был. А на дворе семь бед, семь несчастий: молода спутница) (жизни) в недуге слегла, мать преставилась, да и тятеньке-попу никак не несут прихожане полбу. Везде голод, мор. Печенег пришёл чёрной тучею для Рассею-мать.
Делать нечего, надо идти воевать. Надевал Геркулес доспехи крепкие, брал булатен меч, собирал коня Сивку смелого. И скакал, бежал нате злого ворога! Смёл он силу-сильную да в Водан заезд. А в другой заезд смёл их жен, детей. Пустынно не оставил для семени. И домой езжал победителем!
Так дома тишь да гладь, все ушли воевать с татарином. И вновь надевал богатырь доспехи крепкия, брал булатен меч, собирал коня Сивку смелого. И скакал, бежал бери злого ворога. Смёл он татарина да в один заездка. А во другой заезд смёл их жён, детей. Ни одной живой души не оставил для семени. И домой езжал победителем!
Зачем застал он там: заставы битые, хаты сожжённые как же церкви белые на дым пущены. Никого из родни отнюдь не осталось, род людской лежит весь вповалочку — пошалил, погулял печенег оный злой. Печенег тот злой да вместе с тюрками.
Разозлился Алеша, разгневался, кликнул Сивушку своего верного, вскочил в него, пришпорил больно так! Ай заржал конёк, чисто бесы в нём, и догнал печенега лютого. Печенега лютого верно тюрка глупого. Потоптал копытами их дурны головы, безграмотный оставил в живых ни единого! Шатры же вражьи спалил совершенно назло! А из кольчугушек он взял и выковал себе твердокаменный дом. Да жить остался в нём, немоту свою проклиная, безбашенность наружу не выставляя. Так и жил богатырь Алешенька сверху краю Руси, рубежи от набегов оберегая, от всякой нечисти охраняя.
Прожил добрячок молодец так без малого сорок лет и четыре годика, бобылём прожил правда одиночечкой. Ай прослыл он на земле могучим самым! Нация про него былины слагивал и байки баивал, мол, живёт в краю Руси богатырь-калика: ликом дурен, глух и нем, хотя Родину от половца сторожит, а поляка лишь одним своим ликом отпугивает!

* * *

Так случилось так, что устал терпеть одиночество могучий, деревенский богатырь, старый казак Алексей Попович-сын. Вышел некто лунной ноченькой во двор, на улицу да перед околицу. Глядь на небушко, там луна полная, в старость шедшая, богиней Дивией ему подмигивает и во дотла рот широк улыбается. К ней взгорюнился наш сиротинушка:
— Нееврей еси, луна ясная, дева красная, велика Дивия, будто ты избавь меня от порчи жуткия, от навета-наговора наистрашнейшего!
Осерчала убиенная девственница-птица Алконст, наложила заветушку на весь род человеческий и на меня бессмертного, проклятие.
Усмехнулась Дивия, спрашивает: «А душегубник то кто, на деву ту?»
Опустился Алеша получай коленочки, перекрестился богу единому (поморщилась богиня луны), а редедя челом бьёт, кается:
— Я душегуб её! Пошёл я в лес повеселиться, косточки молодецкие размять, серых уточек пострелять, стрелу калёную потешить, себя позабавить. Ходил, бродил, налицо денег не состоит нигде серых уточек, улетели серы уточки в края дальние. Опечалился я, принялся целиться нет слов всё подряд: дерево, так в дерево; куст, так в купина неопалимая. И попал нечаянно в деву-птицу Алконост. Вскрикнула она голосом человеческим и кровью истекая, прокляла меня самыми страшными проклятиями, какие убирать на свете, да выпустила дух.
Вздохнула Дивия: «Врёшь твоя милость складно, да ладно уж, напущу я на тебя крещение, а как через него пройдёшь, так всё взад и возвернёшь.»
— Что-нибудь за обряд такой? — воин щурится.
«Жди птичку», — ответила Аннона, умолкла и пошла по небу колесом заветным.
А богатырь заснуть побрёл в свой железный дом, но запоры, на какой только есть случай, нараспашку оставил. Наутро к его ставенкам птица чёрная птица подлетела, в оконце стучится: «Тук-тук, открывай, богатырь громадный, да бери меня супругою своей, ежели желаешь, чтоб осуждение твоё сгинуло.»
Пробудился Попович, глаза продрал, удивляется:
— Нееврей еси, ворона смелая, как же я тебя в жёны так возьму? Махонькая ты совсем, да и не баба, а пичужка малая!
«Бери и увидишь, что будет.»
Как ни крути, же запустил мужик птицу в дом. Та зашла и превратилась в деву красную с асимметричный чёрною. Обомлел богатырь, да и женился на ней. А равно как женился, так к колодцу прохладному побежал, вглядываться в своё отбой — прошло проклятие иль нет? Глядит он в воду чистутю: ин нет, не прошло проклятие, не стал Алешенька пригож лицом.
«Ну ладно, — думает, — подожду ещё год-другой.»
Одначе, жена богатырю досталась сварливая, говорливая, нахрапистая: поедом мужа съедает, совершенно житья не даёт! Собрался воин и пошёл воевать (не более чем бы из хаты долой) на одну войну, в вторую, на третью. Так до сих пор и ходит. А в родных местах не появляется — выжила его ворона из железной клетки. Однако и сама она туда редко заглядывает, наведёт порядок так точно в лес летит! В лесу хорошо, привольно, лишь пожары позже и страшны.
Потянулись года: сто лет прошло, двести, триста, четыреста. А мифичный как был на лицо крив, так и остался. Даже если из его родни никто не воскрес.
Народ кацап и к такому раскладу привык, как делать нечега, так судачат:
— Свой богатырь-калика пуще других богатырей. Говорят, самого Илью Муромца побивает. А и никак не мудрено, злости в нём хоть отбавляй!

Баю, бай, Егорка, засыпай и думу думай
о благосостояние народном, о добре и зле,
о стрелах калёных.

Аука и Илья Муромец

Носилась печаль-тоска по белу свету,
в бой, драку не ввязывалась,
а всё ж просила чего-то…

Собрался старый казак Люля Муромец как-то в лес: клещей пособирати, резвы шлепанцы потоптати, буйну голову прохладити. А чего пошёл? Да и ее самое не знает: то ли от ворчливой жены ушел, ведь ли о жизни и смерти подумать, могилку себе присмотреть. Битый час шёл: день шёл, два шёл, а на третий будень и заблудился. Присел на пенёк, стал дорогу домой приглядывать. Не нашёл. Расстроился, осерчал и айда на помощь подманивать, аукать:
— Ау-ау!
А в ответ тишина. Два дня герой аукал. На третий день ему ответил кто-ведь: «Ау!» — и спрятался за ракитовый куст.
Илья туда! Заглянул вслед за кусток, там нет никого.
«Ау!» — вновь крикнул кто такой-то и спрятался за сосну.
Муромец к сосне! Обошёл её около, да и вышел ни с чем.
«Ау-у-у!» — прокатилось гулкое повторение и убежало за соседнюю горку.
Понесся былинный к той неблагополучие! Оббежал её вокруг, и на этот раз никого неважный (=маловажный) нашёл. А незнакомец не унимается, всё: «Ау!» да «Ау!» — и внутрь тайги мужика уводит.
Плутал так Илья Муромец помимо малого тридцать лет, состарился уж совсем, в дряхлого старика превратился, обессилел дочиста, сел на пень, грибочками увешанный, вздохнул тяжко-жизнь не мила:
— Видимо, нашёл я, наконец, могилку свою. Тута ей и навещать! — достал из-за пояса лопатку и давай себе могилу копать.
«Ау! — горестно прошептал кто-то. — А закапывать то тебя кто бросьте?»
— Вот ты и закопаешь, — ответил старый казак Илья Муромец.
Отсюда следует из-за дерева маленький, щекастый, пузатый человечек и говорит: «Я ласкать Аука, дух невидимый. Навряд ли я в копательных делах мастер своего дела. А ты ещё не преставился?»
— Да пока душа быть теле, — хмыкнул богатырь. — А тебе то что?
«Брось твоя милость это дело, пойдём ко мне жить. Одному сиротливо, а вдвоём всё веселей будет. У меня изба, баня, иглофильтр — всё есть!»
— Ну пойдём, — буркнул дед Илья. — Давненько я в баньке безвыгодный мылся!
«Ау!» — уже весело крикнул Аука, и вдруг предварительно ними выросла избушка, проконопаченная золотым мхом, с двором и банькой — всё-таки как полагается.
Помылся Ильюшенька в бане, наелся Аукиных разносолов верно заснул богатырским сном. И приснилась ему жена старая, ребёнок) сирые, внуки голодные; и как будто они все стоят у ворот родного у себя, да пропавшего кормильца аукают: «Ау-ау-ау!»
Проснулся атлет в холодном поту и понял, что старость его впустую прошла. Осерчал Муромец получи и распишись духа щекастого:
— Это ты во всём виноват, дьяволом тридцать лет меня по лесу гонял?
Рассмеялся Аука беззубым ртом: «Это мало-: неграмотный я, а ты пошёл себе могилу искать. Забыл? Вот в эту пору поживи у меня ещё три годочка, тогда я тебя на хазу и верну. Ну или помогу могилку выкопать да трупец землёй присыпать.»
Подумал Илья Муромец, подумал, погоревал, махнул рукой, да что ты и остался у Ауки ещё на три года:
— Ай, совершенно одно, родные меня живым уже не ждут!
А как бы остался, так ко двору и присосался. Избу подправил, бахча вскопал, пчелок завёл, за ульями ухаживает, землянику выращивает, о смерти лютой думу думает: «Надо бы в пуща сходить, клещей на себя пособирати, стары ножки поразмяти, могилку себя присмотреть.»
Аука же нутром чует мысли чёрные богатырские, хмурится. Олигодон больно хорошо ему с воякой живётся: двор, хозяйство, лесть, варенье круглый год. Задумался Аука крепко: «Как бы былинничка с дурных мыслей отвадить?»
И позвал нежить Чёрта. Тот явился: «Чего звал, содружебник?»
Аука в ответ: так мол и так, «Хорошо мне живётся со старым казаком Ильёй Муромцем, так вот беда: в лес он уйти собрался — могилку себя искать.»
«Ха-ха-ха! — рассмеялся Чёрт. — Да хрен с ним себе идёт. Поищет, пороет, покопает мать сыру-землю и поймёт, в конце концов, что богатыри бессмертны!»
«Дык ведь дряхлый он решительно.»
«А ты дай ему в ясен месяц из своего колодца водицы отпить и увидишь что будет», — вымолвил нечистый и исчез.
Дождался веяние Аука ясна месяца в ночи, полез в колодец, набрал неудовлетворительно ведра воды, принёс в дом и спать лег. Проснулся заутро старый Илья, захотел водички попить, глядь, а она уж принесена. Обрадовался, выпил одно ведро, а второе вылил в самоварище. Сидит, чай ждёт. А пока ждал, молодеть начал: в размер пошёл, в силу, в ум! Помолодел, поумнел Илья, встал, расправился закорки свои сильные, развел руки аршинные, топнул ножищами пудовыми, тряхнул буйной головой и духу лесному Ауке низёхонько поклонился:
— Хоро тебе, дедушка, за ум да за науку! Однако пойду-ка я к людям: жену свою старую схороню алло от хазара землю русскую очищу!
И пошёл, и очистил ото хазара землю русскую. А супругу его уж давным-незапамятных) времён похоронили, могилка успела травой-муравой зарасти да лютиками белыми. Поплакал Илюша над холмиком могильным и женился по ново.

* * *

А лесной сильф Аука как остался один, так к луже поплелся — обсасывать своё отражение. Разглядел он там деда старого-престарого, больного-пребольного. Подурнел, посерел с этого нежить, в своих чёрных мыслях запутался: «Пожил я держи белом свете, хватит, пора и честь знать. Надо бы в тайгу (у)ходить — дупло погребальное для себя присмотреть.»
И пошёл, бросив хату, дворишко, баньку, пчёл да огород с земляникой. Вот и бродит с праздник поры маленький пузатый, щекастый, невидимый мужичок-старичок по мнению лесам тёмным, по болотам глубоким. Аукает. Грибников, ягодников да н охотников в чащу уводит, в болотах вязких топит.

Закрывай, Егорка, глазки и спи, баю-бай.
А в цех без мамы никогда не ходи.
Но папу в родных местах всегда держи,
не то уйдёт — ищи его в будущем, свищи!

Богатырь Сухмантий и Лихо одноглазое

Собрал в другой черёд любезный князь Владимир почестный пир для бояр, князей а как же русских, сильных, могучих богатырей. И всё шло, как согласно накатанному: глупый хвастает молодой женой, безумный — золотой казной, здравый — старой матушкой, а богатыри — силой да удалью молодецкой. Всего один богатырь ничем не хвастает, за столом сидит, голову повесил, хмурится ага лоб чешет.
Солнышко Владимир-князь стольнокиевский говорит ему ласково:
— Как будто же ты, Сухмантий Одихмантьевич, не ешь, не пьёшь, а смурной такой, о чём кручинишься, об чём думу думаешь? Аль блюдо не по нутру или чарка не хмельна, а может, местеч не по чину, не по званию; иль надсмехался кто такой над тобою?
Отвечает ему богатырь:
— Ай и чарка крепка, и хрумка вкусна, да и место по чину, по званию. А надсмехался приходится мной Илья Муромец: мол, я ростом не вышел; по всем статьям богатырям любое болото по щиколотку, а я непременно по голову увязну. Ой согласен за обидушку, за злобушку меня сиё надругательство и пробрало! Пойду-ка я, курфюрст, самое большое на Руси болото ногами измерять, голенищами мериться.
Встаёт Сухмантий на резвы ноженьки, берёт для пути, к дороги лишь свой ножичек-кинжалище да идёт к праздник заводи тихой, к тому болоту Великому, что в области Вологодской. А не хуже кого дошёл до болота, так и полез в него: к самой глубокой глубине шагает и постоянно больше в трясине увязает. Увяз он посреди болота до самую голову, а ногами достал до дна. И всё, и ни тама, и ни сюда! Сидит богатырь в болоте, судьбу ругает, а ради ум свой поминать и не думает — не догадывается.
Прошёл денечек, прошёл другой, а на третий день детинушка кричать отважился. Сквозь землю готов провалиться былинному на помощь звать, но деваться некуда — зелена многоречивость ко рту подступает, газами болотными булькает.
«Вот поуже и смертью пахнет», — подумал Сухмантий Одихмантьевич.
— Помогите, спасите! — заголосил возлюбленный, и не то чтобы заплакал, а вроде как капли пота в илистую жижу обронил.
Услышало сии крики Лихо одноглазое, вышло из своей ветхой избы, стоящей получи и распишись самом краю болота. Подлетело оно к мученику могучему, косится, приглядывается: «И в чем дело? это за русский дух ко мне припёрся? Сего уж точно сожру!»
А само Лихо на вид, чисто старая, злая баба: седые волосы до земли, гардероб в заплатах, пальцы скрючены, единственный глаз бесовским огнём футляр.
Видит Лихо, что богатырь увяз по самую голову, уселось ему нате шелом и ждёт, когда тот дух испустит. А ожидая, в таком случае хихикает, то собакой гавкает, то волком воет — жути нагоняет держи мужика могучего. Невмоготу стало сильному богатырю в болоте мотать срок, да ещё с Лихом на голове, кликнул он по части-птичьи, по-соколиному. Подлетел к нему сокол ясный, дружочек его верный, вполприскока за хозяином следовавший в пути нелёгком. И говорит птице мужичище стоялое:
— Ой твоя милость, сокол малый, лети-ка ты в Саратов-град, найди немного спустя на ярмарке двух медведей-великанов, тех что сверху гармониках играют, люд честной веселят. Шепни им бери ухо: мол, Сухмантий Одихмантьевич, великий русский богатырь в беде, пусть себе на здоровье на выручку бегут!
Встрепенулся сокол ясный и полетел к городу Саратову, давно ярмарки той шумной. Нашёл он средь толпы медведей-великанов нате гармошках пиликающих, весёлых-развесёлых: толь в хмелю, то ли в бреду — загадочно. Присел соколик к мохнатым на уши и горе горькое поведал: «Гой еси, медведи бравые, в беде ваш пара названый, великий русский богатырь Сухмантий Одихмантьевич, тонет симпатия в болоте Великом, в той области Вологодской. Помогите чем можете, а отпустило на выручку бегите да поскорей, нунь жить осталось ему трошечки!»
Осерчали косолапые ото новостей таких, кинули гармони свои о земь, подскочили и побежали к тому болоту Великому, ась? в области Вологодской. Бегут: малые озёра меж ног пускают, мелкие нить перешагивают, речки буйные играючи перепрыгивают. Соколик еле поспевает вслед за ними.
Подбежали медведи к болоту, а там их брат вышеуказанный в трясине тонет, почти не дышит уже, а на его головушке Тяжело одноглазое пляшет, Смертушку призывает. И та, вроде как, летит ранее. Заревели косолапые, рассвирепели и кинулись брательничка своего спасать. Вытащили они богатыря, взвалили его получай спину к медведю старшему, да понесли в Киев-град к ласковому князю Владимиру. Бегут: малые озёра меж ног пускают, мелкие нить перешагивают, реки великие играючи перепрыгивают.
Принесли они Сухмантия в Кивы-град к хоромам княжеским, прямо в гриденку светлую заносят, кладут для лавочку: «Принимайте гостя дорого, еле-еле его полумёртвого вытащили изо топи Вологодской», — окланялись медведи-великаны и обратно в Саратов-большое количество на ярмарку весёлую поспешили (деваться некуда — тянет)!
А в гриденке у князя торжество почестный гудит для купцов, бояр и всех русских, сильных, могучих богатырей. Догадался Иля Муромец: зачем Сухмантий Одихмантьевич в болото лазил. Поднял дьявол соратничка своего на смех да прилюдно! Долго смеялись бояре, князья, богатыри и поляницы удалые по-над воином-недотёпой. А затем эта история в народ пошла, байками, анекдотами обросла, скоморошьими потешками числом площадям покатилась. Бежал из Киев-града Сухмантий Одихмантьевич намного глаза глядят! Народ гутарил, что видели его в пустыне Одихмантьевой. А идеже пустыня та, в каких краях — не ведомо.

Баю-бай, Егорка, спи пушкой не разбудишь-крепко.
И не бойся смеха малого, а бойся смеха большого.
А на болото не ходи, пустое это, ни грибов в дальнейшем, ни ягод,
лишь филином ухает Лихо одноглазое —
богатыря Сухмантия ждёт безвыгодный дождётся, на всех заблудших кидается:
сядет на голову прохожему-перехожему,
коньки свесит и мучает его до самой смерти. Баю-бай.

Щетка и Ставр Годинович

Решил отец Егорки баньку поставить у ручья. Выкопал в (видах проруби ямку, она водицей то и наполнилась. Рядышком околоток для баньки подготовил: поляночку от деревьев и кусточков очистил, выкорчевал пни, снял дёрн, землю перелопатил, устлал брёвнышками, укрепил глиной, есть насыпь и сколотил дубовый сруб с дверцей, да оконцем подина самой крышей. А щели законопатил мхом, льняной паклей и смолой древесной. Печку-каменку сложил да н гладкие камушки для пара приволок. Вкатил бочку угоду кому) водицы и чан для купания. Принёс парочку ушат, дровишек берёзовых заготовил и по сей день, можно мыться. Ан, нет.
— В баню банный дух уложиться должон. Надо б его чёрной курицей задобрить. Пойди, Егорка, излови чернушку! — сказал родимый.
Побежал малец в курятник, поймал чёрную курицу, принёс отцу:
— Берите, тятенька! А дальше то что?
— Теперича сверни птичке шею ей-ей закопай её под порожком нашей баньки. Банный благовоние и придёт, покуда спать мы будем.
Свернул Егорка курице шею, закопал мёртвую у порога. А батька чёрный хлебушко с солью в предбаннике оставил для нового хозяюшки. И попёрлись папаша с сыном в дом к маменьке: потчевать и баиньки. Пока ели отлично спать укладывались, Егоркины родители байки баили о злом характере Банника и про то, как тот может запарить до смерти сиречь баню спалить, ежели что не по его.
— А какой) (черт он нужен, Банник этот? Может и без него проживём? — засыпая, спросил Егорка.
— Без- знаю, — пожал плечами отец, он себе таких вопросов когда оно будет в воскресенье не задавал. — Спи, сынок, баю-бай.
А сам задумался: «И право, зачем он нам нужен? Да нет, ну наподобие же, хозяюшко! Чудно, однако.»
Побежал наутро Егор вызариться, как Банник в бане устроился. Двери открыл, кланяется:
— Хозяинушко-батюшко, пусти поздоровкаться с тобой! Хозяинушко-батюшко, пусти поздоровкаться с тобой!
В сказ тишина. Обошёл мальчонка баньку кругом, во все углы заглянул, ажно в бочку и под кадку. Хлеб с солью, отцом оставленный, съел и навыворот в хату побежал.
— Есть Банник в бане, пришёл! — закричал симпатия с порога отцу с матерью. — Хлебушко утянул и бочку с кадкой опрокинул.
Вишь те раз, вот те раз! — забеспокоился отец. — Явился, значица, проказник наш. Пойду баньку топить, Банник пар любит.
Натягал мужичок воды, истопил печища жарко-жарко, и вся семья мыться отправилась. Помылись, Баннику кадка водицы оставили, обмылок и веничек в уголке. Дверь палкой подпёрли и перед следующего банного дня простились с хозяюшкой-батюшкой.
Егорка а, хоть и съел, оставленный Баннику хлеб, но всё но уверовал, что Банник в их новой бане поселился. Ребятам нет слов дворе о том и твердил:
— Есть банный хозяин в нашей бане, пришёл! Хлебушко утянул и бочку с кадкой опрокинул.

* * *

Ай, немалый, сильный, могучий богатырь Ставр Годинович ехал от стольного града Киева, с великого пирования почёстного, к себя домой во землю ляховицкую, к супружнице своей милой Василисе дольний мир Микулишне. А дорога то была по просёлочкам, через сооружение да подлесочки. Застала его ночка тёмная у той деревни, идеже жил Егорка. Не дойдя до хат деревенских, наткнулся пехлеван на новую баньку у ручья. В ней и надумал заночевать. Отпер калитка, вошёл, не поклонился, не поздоровался с хозяином банным; крестик грекокафолический с шеи не снял и под пятку не засунул — ни дать ни взять нечисть велит.
Нашёл Ставр дровишки, истопил печь. Снял с себя одёжу походную, вымылся все как есть, да тут же на лавке, лёг и заснул твердо-крепко. А духу банному ни обмылочка, ни водицы в кадке отнюдь не оставил.
Ровно в полночь из тёмного уголка выходит домовой: голый, призрачный, худющий-прехудющий старикашка Банник с седыми, лохматыми волосами, все) облепленный листочками берёзовыми, и лицо у него злое-презлое. Склонился содержать в (неге над богатырём и начал что-то нашёптывать, да искры изо глаз пускать. Поколдовал Банник, поколдовал, потряс своими кулачишками, поплевал получи Ставра Годиновича и исчез — только его и видели.
Разбудило утро светлое гулёного богатыря в баньке закордонный. Проснулся он, потянулся, хотел с лавки слезть, да безграмотный тут-то было! Ни ногой, ни рукой переместить. Ant. остановить не может: обессилел наш воин могучий, лёжнем лежит, прохлаждается, позиция жалкий, а из глаз то ли вода, то ли слезоньки бежит — непонятно.
Но валяться в одиночестве ему судьбой кратковременно назначено было. Тем же утречком побежал Егорка к баньке своей — Банника внезапно застать. Глядь, а там былинный богатырь валяется: вымытый и трезв, делать за скольких стекло (хотя, стёкол малец в глаза не видел, в его деревне окна бычьим пузырём закрывали). Выбежал юнец из бани, нашёл рогатину и с ней к ворогу лютому к лицу. Ткнул Егор рогатиной в тело гладкое, богатырское, а оно безграмотный шевелится. Ткнул ещё.
Взмолился тут добрый воин:
— Без- губи меня, крестьянский сын! Ехал я от стольного града Киева, с великого пирования почёстного, к себя домой во землю ляховицкую, к супружнице своей милой Василисе подлунная Микулишне. А дорога то была по просёлочкам, через нить да подлесочки. Застала меня ночка тёмная у баньки рубленной. В ней и надумал остановиться на ночлег. Заснул крепко-крепко, а как пробудился, так встать малограмотный могу.
Дивится на это дело Егорка:
— Видать, сверх нечистой силы тут не обошлось. Побегу, отца покликаю, — и побежал в куща за тятенькой. Рассказал домашним новость невиданную. Те выслушали и пойдем(те) к бане: матушка с батюшкой впереди бегут, кошка следом, из-за ней собака, и даже слепая курица за шумной компанией увязалась, крыльями машет, кудахчет.
Оглядела крестьянская хомут богатыря, да и призадумались все. Каждый свою думку сначала толкает: баба настаивает на порче княжеской, пёс в золото) тянет — разбойничков искать, кошка во всём винит блох; а кока Егора в ногу клюёт за то, что тот, в угоду Баннику, чернушке голову свернул.
— Щетка! — догадался отец.
И стал у Ставра Годиновича выспрашивать:
— Ты, семи пядей во лбу, дверь как отпер, поклонился ли хояинушке-батюшке три раза, спросил у него позволения остановиться на ночлег?
— Нет.
— А порог переступив, снял ли с себя крестик грекокафолический да запихал его под пятку?
— Нет.
— А когда в бане омылся, оставил Баннику водицы грязной в ушате, веничек непрополосканный так точно мыльца кусочек?
— Нет.
— Ох и дурна твоя башка!
— Хочу пирожка.
— Погодь, безграмотный время пироги жевать. Давай, проси у Банного духа прощеньица, покайся (вот) так поклонись ему три раза.
— Поклоняться я никак не могу, к лавке присох!
— Неужели ладно, лежи, мы за тебя челом побьём.
Поклонилась все семья, вместе с кошкой, собакой и курицей, три раза духу банному. Попросили они единодушно прощения. Содрали с груди Ставра Годиновича крестик православный и в мертвый сапог запихали, дали воину водицы медовой испить (ну) конечно ушли в дом пироги печь.
А былинник поскучал, поскучал в одиночестве и захрапел. Тогда выходит из-за угла Банник злой-презлой и ну-кась кричать, ругаться! Ведь деваться то ему некуда — считаться с чем заклятие снимать (семья крестьянская, хошь не хошь, а человек редкой душ ритуал совершила). Покряхтел Банник, поскрипел и давай шептать ровно-то Ставру в ухо — злые чары развеивать. Поколдовал, поколдовал и исчез. Вовек иль нет — никто не знает, не ведает.
Тем временем, Егоркина маманька напекла пирогов, накормила взяв семь раз, остаточки со стола в корзинку уложила и пошла к баньке — богатырешку прознать. А за ней, лоб хмуря, муж побежал, за мужем — ребенок, за сыном — кошка, за кошкой — собака, за собакой — слепая курятина. Примчалась процессия к Ставру, тот спит. Разбудили они его и нуте пытать:
— Как, добрый молодец, здоровьице богатырское?
Открыл здоровяк свои очи ясные, потянулся, встал с лавки, оделся, обулся и накинулся держи пышные пироги. А поев, пообещал деревню от ворогов отрешить.
— Дык нет у нас ворогов!
— Энто токо кажется, как ворогов днём с огнём по белу свету не найти. Их сегодня нет, а завтра набегут, налетят — никого нате семена не оставят! В общем, свистите, как появятся. Я одним духом прибегу да дружину хоробрую приведу.
Раскланялся великий, здоровенный богатырь и исчез. Жди-пожди его теперича!

А Егора родные клониться ко сну повели:
«Баю-бай, сыночек,
баю-бай, не неотложно
нам со злом махаться;
впервой черёд — проспаться,
кайфовый второй — покушать,
а в третий — сказки слушать.»

Безымень и поляница удалая

Вырастай скорей, Егорка, ждет тебя бюро,
а в ней писарь Яшка. Но сказка-разукрашка
тебе поможет. Да и только, не бумаги сложит,
а научит себя не мучить. Баю-бай, засыпай.

Ой истинно в той Московии далёкой, в тёмных лесах подмосковных, где крепко-накрепко засели наши ёлки, ели… Жила, гуляла да н прохлаждалась могучая, русская богатырша, поляница удалая Настасья доченка Микулична. И дела её хороши были — бошки богатырям отделять. Ant. соединять да тела на кулак наматывать. Но наступили невесёлые интересах поляницы годы. Богатыри занятие себе нашли. Ёлки, ели сильно разрослись по всему граду стольному Москве, совсем житья ото них не стало! Позвали мужички московские былинничков нате подмогу: ёлки вырубать, ели от кремлёвских стен отколупывать — великие, ведь бишь, подвиги совершать. Ну и пришли богатырешки на сотрудничество — лесорубничать, пильничать, леса непотребные валить. А вокруг них люд дитя природы косяками вьётся — в подмогу, якобы. Не подступиться полянице ни под каким видом к врагам своим, народ затопчет!
Вот и заскучала Настасья через безделья. Ну, коль её вражины работой мирной занялись, надумала и возлюбленная мирскими делами побаловаться — замуж пойти, пока в соку и годы не вышел. Уж больно ей дитятку захотелось понянчить, ровно по попке легонечко пошлёпать, в холодной реке пелёнки прополоскать. Решила, сделала! И всегда для этого приготовила: выстроила в лесу терем высокий, наточенный меч в ножны спрятала, палицу тяжёлу в землю вогнала, крепок заслонка на стену повесила; у могучего шелома маковку сплюснула, насыпала вглубь перегной и посадила в железну шапку рассаду, да у окошка поставила. И уселась вслед за работу: распашонки шьёт, на тропинку поглядывает: не едет ли мимо человек редкой душ молодец, чи охотник, чи стрелец?
Сидела, сидела, глядела, глядела. Налицо денег не состоит, не скачет мимо добрый молодец, чи охотник, чи стрелец. Устала Анастасия Микулична шить, вышивать, встала да за дело взялась: сняла с себя перемена (платья) богатырское, одела одёжу женскую, кликнула коня Бурку верного и поскакала в пограничный лесок к колдуну-ведуну за советом.
А колдун порядочным оказался, дьявол окромя злых духов, за тыщу вёрст никого малограмотный знал. Развёл ведун руками, пожал плечами, но все на свете же согласился помочь деве красной в её беде. Ес осинку столетнюю, встал подле неё лицом на западыня и стал кликать, призывать Безыменя — злого духа пола мужеского. Плотина, приди, помоги бабе русской не засохнуть, в девках безграмотный сдохнуть.
Покликал колдун Безымень, покликал, поворожил, поколдовал и к полянице вернулся:
— Полноте, Настасья свет Микулична, тебе жених хороший! Надо токо святок дождаться, приземлиться тёмной ноченькой подле трёх зеркал, зажечь свечку сальную (ну) конечно много раз проговорить: суженый, ряженый явись ко ми наряженный! Он к тебе и явится. А как увидишь жениха своего, эдак прикрой зеркала рушником, свечу задуй да спать ложись. И все) ближний год жди. Дружок, судьбою даденный, должон в твой дворец постучаться.
Поблагодарила поляница колдуна, поклонилась, простилась с ним, так точно и поскакала в свой высокий терем зимушку ждать. А чтоб в ожидании никак не засохнуть, выстроила дева себе постоялый двор, скотный шихтоплац с овином, амбаром и сараюшкой. Землю чёрную вспахала, засеяла её пшеницей белоярой. В огороде посадила репу, в саду — деревья плодовые. И аминь, уселась, святки ждать: то грядки прополет, то пшеницу пожнёт, так яблочки наливные с дерев сорвёт, то скотину обиходит. Ради заботами не заметила, как Рождество наступило, а за ним и святки пришли. Села тёмной ноченькой Анастасия Микулична гадать. Три зеркала на дубовый стол поставила, свечечку сальную зажгла, косу русу расплела и приступила к гаданию.
— Жених, ряженый явись ко мне наряженный! Суженый, ряженый явись ко ми наряженный! — повторяла она слова заветные так долго, (сих ни привиделся ей в зеркале добрый молодец, собой красивый, лицом пригож, статью богатырскою. И как бы к Настеньке плывёт, белы рученьки протягивает, рот пухлые к поцелую готовит. Раскраснелась дева, размечталась и забыла относительно наказ колдуна. Не прикрыла она зеркальца рушником, а не хуже кого заворожённая, продолжала повторять:
— Суженый, ряженый приди ко ми наряженный! Суженый, ряженый приди ко мне наряженный!
И выряженный к ней пошёл. Вышел он из зеркала да ручками белыми беретка Настастеньку за тело крепкое, а губами пухлыми целует губки алые девичьи. Зацеловал некто её чуть ли ни до смерти! А потом взял, ну да и понёс на кровать мягкую. С этой то ноченьки и началась у поляницы новая проживание, семейная, с духом бестелесным, нежитью безымянной.
— Как звать-хвалить тебя, жених мой, богом данный? — смущённо вопрошала Настасия.
— Зови меня Безымень, — усмехался дух.
— Ну, Безымень, неизвестно зачем Безымень, всё одно, любимый!
Но счастья от сего союза девица так и не познала. Прошёл год и её как видим не узнать: с лица спала, осунулась, исхудала, румянец со щёк сбежал, огороды домашние забросила, скотину голодом заморила, верный конь Бурка для вольные хлеба убежал. А сама Настасья кушать и спать едва перестала. Всё в постели лежит да бредит.

* * *
Скакал наподобие-то раз мимо терема поляницы великий русский святогор Добрыня Никитич. Искал он супротивничка-поединщика себе равного ради боя смертного иль потешного. Едет Добрынюшка на охотой коне дорогами прямоезжими, тропками лесными, да орёт вот всю глотушку:
— Э-э-эй, э-ге-гей! Выходи, вылезай, добродушный молодец иль поляница удалая! Будем битися, махатися, давно первой кровушки дратися!
Затрепыхало сердечко у Настасьи свет Микуличны, вспомнила симпатия своё предназначение великое — богатырям бошки скручивать да тела нате кулак наматывать. Слезла баба, кряхтя, с кровати и поволоклась отыскивать своё платье богатырское, шелом могучий, вострый меч, палицу тяжёлу и крепок щит. Отыскала. Шелом от землицы избавила, одёжу ото пыли отряхнула и на себя напялила. В зеркало на себя раньше дороженькой глянула, расстроилась. Велики ей стали доспехи теточка, на тощих мослах болтаются, кольчужными колечками гремят, с ума сводят: «Дзынь-дзынь, распорядительница, есть хотим, пить хотим, хотим Безыменя твоего, хотим, хотим…»
— Пшик-ничего, и умом поправлюсь и телом! — буркнула богатырша и бегом нет слов двор.
Свистнула она Бурку верного. Оторвал конь голову с травы сочной, прискакал к своей хозяйке юродивой и смотрит с укором. Практически нет, радость свою скрыть не может: мордой о Настеньку трётся, ржёт, спину конскую по-под седёлко подставляет. Оседлала поляница друга верного и поскакала схватывать Добрыню Никитича. Нагнала богатыря и ткнула ему в спину наточенный меч.
Оглянулся Добрынюшка:
— Что за комарик меня в спину укусил?
А «комарик» текущий с коняжки свалился и чуть ли ни в обмороке валяется, траву-мураву глазами поедает. Склонился чудо-богатырь над девицей, хотел её в чувство привести, да невыгодный удержался, в губки поцеловал.
Прикрыла глазки Настенька, зашептала дольче:
— Безымень.
Добрыня хрясь её по лицу! Безымень и выскочил с тела девичьего, да в лес побежал. Взял былинник деву, в бою павшую, получи и распишись руки крепкие, взвалил её на Бурушку верного и повёз к себе, во терем тот высокий. Выходил он бабу русскую, вылечил, откормил, ни дать ни взять умел, а как не умел — пришлось научиться. Двор, скотину в блеск привёл, огород поправил, сад обиходил, поля вспахал йес засеял. Тут и Настенька поправилась, на ножки встала, повеселела. Удалой не стал медлить, зовёт девушку замуж. А поляница ему и безвыгодный отказывает: идёт за богатыря замуж. Вот выходят они на пару из леса дремучего и едут во стольный град Москву. Вслед за этим же и свадьбу сыграли: закатили пир почёстный для всех поляниц удалых, могучих русских богатырей, князей йес бояр. А люд простой на пирование забыли позвать. Ей-ей и бог с ним, с людом тем! Чего ему, окаянному, кончай?

Ой люли, люли, люли,
летите в небушко, гули.
Без- мешайте курям
шастать по чужим дворам!

Яндекс.Метрика